Книга Благовест, страница 158 – Алиса Клима

Вера куталась в ватник и дрожала.

Что за безумие было скрывать от него свои опасные планы? Каким презрением надо обладать, чтобы не доверять его уму, воле и мужской силе? А он все продолжал винить во всем себя и трястись над ней, как над волшебным золотым цветком, унижаясь всякий раз, когда она отворачивалась, только ради отвоевания крупицы ее расположения. Она же только обманывалась, что простила Ларионова. Все это время она его наказывала, вменяя ему чувство вины за их несложившуюся любовь.

Вера смахнула горячую слезу.

— Чего ты? – спросила Полька, притулившись к ее плечу.

— Иногда так страшно оттого, что невозможно отмотать время до точки невозврата, – прошептала Вера.

Сани плавно перекатывались по неровностям заснеженной дороги, раскачивая седоков.

— Эх, – мотнул головой Кузьмич, – горе от ума…

— О чем это вы? – спросила Полька, бережно обнимая Веру.

— Говорю, Иришка наша больно умная девка. Речь у нее такая красивая, как у ученой барышни.

— А горе-то почему? – Полька нахмурилась.

— Как вернуть время, как обратить вспять реки… Зимой ромашки не цветут, а летом не спят медведи, – ухмыльнулся Кузьмич. – На все свой срок. Да и зачем время возвращать? Не лучше ль понимать свою жизнь в тутышнем моменте?

— Вы – философ, дядь Кузьмич. – Полька издала смешок.

Вера молчала.

— Молодежь нынче забивает себе голову всякими премудростями, – продолжал он. – А на деле только путается и портачит. А я так понимаю: веришь – так верь, любишь – так люби. И нечего выдумывать путаные ходы к простым радостям жизни.

— Вот и я говорю, – вмешалась Федосья, – нагородить огород – дело нехитрое. А баба должна мужика слушаться, а не фордыбачиться по каждому случаю. Чем проще баба к мужику привязана, тем легче ему идти по жизни.

— А как это – быть проще привязанной? – заинтересовалась Полька.

— А вот так, – сказала Федосья назидательно. – Принес в дом харчей – обними да приласкай. Детей рожай – да проси на них денег. Хочет ласки и любви – отдай. Не хочет – иди лясы с бабами поточи и не втыкай ему в мозг нравоучения! Капризный голосок только в супружеской постельке угоден, а на работе мужику не до бабьих соплей.

— Это уже какая-то дискриминация, – возмутилась Полька. – Бабы не хуже мужиков работают. Да и равенство у нас в советской стране. Вы что, нас обратно в патриархат тащите?

— Вы сами себя тащите! – раскочегарилась Федосья. – Да не туда, куда надо. Вот и все ваше равенство – сопли в кулак мотать. Какая бы баба толковая ни была, она только при мужике счастлива да при детях. Это – наше самое важное дело. Мужика любить да детей ему рожать.

Кузьмич одобрительно кивал.

— Вы староверка, что ли? – запальчиво сказала Полька.

— А если и так, то не в том дело, – промолвила обиженно Федосья. – Вера, она у всех одна: в Боженьку и его мудрость. Баба в мир послана с одним причиндалом, а мужик – с другим.

Кузьмич солидарно крякнул.

— А коли все равны, то вы на войну идите и в окопах вшей кормите, а мужики пусть рожают за вас и нос пудрят, – закончила страстно Федосья.

Полька умолкла и надулась.

Вера сидела и безучастно покачивалась в такт саням. Ее охватила безутешная тоска. Она вспомнила солнечный день на даче, когда узнала, что Ларионов был готов ждать ее, чтобы создать семью. И ведь не хотела она тогда вовсе воевать с ним. Она лишь хотела любить. Видеть каждый день своей жизни и дарить любовь. Она даже о его любви не помышляла. А желала давать то, что распирало ее сердце. Собственная любовь делала ее счастливой. Куда все ушло? Вместо животворящего вдохновения, возможного только при отдаче, она стала одержима раскаянием мужчины.