Книга Благовест, страница 159 – Алиса Клима

Неужели судьба еще раз свела их ради покаяния? Ведь это было совершенно невозможным, невероятным, но настоящим чудом. И все эти сложные, неведомые лучшим магам и непостижимые разуму тончайшие паутины путей мироздания были проложены Богом в одну-единственную вероятную точку на перекрестке времени и пространства только для того, чтобы она увидела Ларионова поверженным, в муках вины и сожаления? Как это бессмысленно и ничтожно. Совершенно ничтожно! Где была та точка невозврата, когда она, Вера, подменила потребность в любви потребностью в покаянии?

Она смиренно наблюдала, как по лицу все прокладывали борозды горячие тихие слезы.

А может, и прав Кузьмич с его искренней простой народной мудростью, что не надо искать эту точку, а просто сейчас же свернуть с ложного пути? И, может, права Федосья с ее народной верой, что премудрости и социальные догмы – лукавство. А есть истинные, природные вещи, благодаря которым сейчас и она, и Полька, и Федосья с Кузьмичом ходят по земле. И тысячи лет назад они уже были, когда социальные догмы и прочие лукавства тоже чему-то ложному учили людей. И все эти лукавства еще сотни раз будут меняться, но продолжать отдалять людей от природного, подлинного Источника. Учить своим правилам, тогда как все настоящие мудрости уже даны каждому человеку по праву рождения. И они были всегда заложены в каждом в том теле, что открылось ей однажды как подобие Источника.

Вера легла на спину, как рыбак в лодке, и посмотрела в серое, темнеющее небо. Снежинки падали на лицо и таяли. Лес был спокоен. Как совершить побег из этой тюрьмы? Как оборвать колючую проволоку страхов и неверия? Как снести вышки часовых гордыни? И как потом забыть о предательской неволе, чтобы не тащить ее тень в свободную жизнь, отравляя свободу болезненными воспоминаниями?

Эти страхи, плен незыблемой памяти и самообман представились зоной. И забор лагерной зоны показался Вере тонкой паутинкой в сравнении с забором внутренней зоны каждого человека.

Нет, Кузьмич был не прав, что вся страна – Сухой овраг. В каждом человеке был этот Сухой овраг с его волчьими билетами, унижениями, нищенством, попрошайничеством, завистью, проституцией и рабством, пьяными шалманами и зловонными подвалами, ложью, лицемерием, скупостью, предательствами и самоуничижением.

У каждого был свой Сухой овраг! И даже побег из него не обеспечивал исчезновения клейма, выжженного на сердце годами заточения в нем. И даже если поблекнет клеймо, останется на его месте метка, которая всегда будет жечь сердце. И для кого-то напоминанием и предупреждением, а для кого-то искушением будет попадаться на глаза в самый неожиданный момент.

Сани подъехали к больнице, и Веру охватил трепет. Почему-то в каком-то полузабытьи дороги уже на подъезде к Сухому оврагу она подумала, что сегодня – один из самых главных дней ее жизни.

Вера всегда чувствовала эти дни. Чувствовала в день ее визита в НКВД, как и в последний день этапа в лагерь, уже стоя на плацу. Чувствовала и теперь. Этот холодок под ложечкой не покидал ее со дня, когда она решила просить Ларионова о переводе в другой лагерь. Даже раньше он закрался в душу, но сегодня проявился ясно.

С дрожью в коленях Вера сходила с саней, боясь увидеть то, что приехала увидеть: своих раненых друзей. Похожее чувство она испытала, отворяя дверь в спальню Ларионова, когда тот пропился до полусмерти. Это был страх несовпадения ожиданий с тем, что на самом деле предстоит увидеть.