Книга Непокорная фрау Мельцер, страница 259 – Анне Якобс

Мари в изнеможении опустилась на стул и закрыла уши.

— Пожалуйста, Китти, помолчи минутку. Мои нервы…

— Ты думаешь, мои нервы лучше? – застонала Китти. – Что я буду делать, когда Жерар вдруг появится передо мной? Как он может так поступать со мной? Притащил сюда свою жену. Может быть, мне рассказать ей о наших страстных ночах любви в Париже? О, я бы это сделала.

Дверь открылась, и Гертруда появилась с горячей кастрюлей супа.

— Теперь пора что-нибудь съесть, дамы-художницы. Говяжий бульон с маульташен – это укрепит тело и дух.

Мари машинально поднялась, чтобы положить деревянную подставку на стол и расставить тарелки с бульоном. Китти потянула обе руки вверх и застонала.

— Я не могу проглотить ни кусочка, Гертруда. Ради бога, забери эту кастрюлю с супом обратно. От запаха меня тошнит.

— И не подумаю! – буркнула Гертруда и достала из ящика буфета столовые ложки. – Сегодня вечером вы будете пить шампанское. Для этого нужно хорошо поесть, иначе опьянеешь с первого же бокала.

Китти стала утверждать, что может пить шампанское бутылками, не пьянея, только слегка захмелев, но в любом случае сохраняя контроль над собой.

— Ладно, присоединюсь. Но есть не буду. Как там дети?

— Лео все еще у Гинзбергов, а Додо возится на чердаке. Они будут есть, когда вы выйдете из дома. Я обещала им блинчики с яблочным соусом.

— Ой! – Китти положила руку на живот. – Даже от одной мысли об этом мне плохо.

Тем не менее в конце концов ее уговорили съесть несколько ложек бульона. И один маленький маульташен, так сказать, на детский ротик. Может быть, и половину, а поскольку вторая половина была такой одинокой, ей пришлось съесть и ее.

— Теперь я чувствую себя лучше. – Она с облегчением откинулась в кресле. – Вчера мы трудились до поздней ночи. Но теперь все прекрасно развешено, Мари. Ты будешь в восторге… Стоит войти, как взгляд сразу падает на картину с синеватыми горами, а обнаженную натуру мы перенесли в соседнюю комнату. Боже, я знаю, какие в Аугсбурге закомплексованные женщины… А эти скучные портреты все в павильоне.

Мари молчала. Она поручила организацию выставки Китти и ее знакомым, которые бескорыстно взялись за дело. Но, конечно, она бы предпочла сначала представить консервативные картины, портреты и пейзажи, которые были получены из различных частных коллекций Аугсбурга. Мать нарисовала их, когда умер Якоб Буркард и ей нужны были деньги.

— Вот увидишь, Мари, это будет огромный успех! Мюнхенцы побледнеют от зависти. Мне так любопытно, придет ли хотя бы Лиза. От нее еще не было новостей.

Тилли позвонила вчера и сказала, что, к сожалению, не сможет приехать в Аугсбург на выставку, потому что у нее на носу важный экзамен.

— Я вполне могу обойтись без будущей госпожи фон Клипштайн, – заявила Китти. – Но Лиза, это было бы здорово. Может быть, дорогой Себастьян убедит ее. Он смелый человек, я не думаю, что он так уж плох. Если, конечно, оставить в стороне внешность. Боже мой, Адонисом его, конечно, не назовешь. И когда я представляю его без рубашки…

— Китти! – прервала ее Гертруда. – Никто здесь за столом не хочет этого знать.

Мари нехотя съела немного бульона с маульташен, слушая, что без умолку говорила Китти. Ее настроение было мрачнее, чем прежде, потому что она думала о Пауле. Конечно, он не придет, он не мог так поступить со своей матерью. Особенно после той ужасной статьи в газете. Он был так зол по телефону, что даже оборвал ее! Это было очень невежливо. Он вел себя властно, и она поняла, что пропасть, которая тогда возникла между ними, все еще существует. Она стала даже более глубокой и отвесной. Пропасть, которую уже невозможно было преодолеть, которая разорвала их любовь, их брак и сделала невозможным любое примирение. Как ей жить с человеком, который презирает ее мать? Который стыдится ее происхождения?