Книга Младший брат, страница 20 – Салтанат Бодыкова

— Да мне и самому на душе погано, когда она смотрит на меня своими телячьими глазами. Я все время виноватым себя перед ней чувствую.

— Не говори так, она тебя любит, цени это. Это такое счастье, когда жена тебя любит, — с, плохо скрытой, печалью в голосе произнес последние слова Айнабек.

Дальше ехали молча, каждый думал о своем.

Канабек припомнил, что на шее одной из встреченных женщин, красовалось украшение из крупных бус. А его женгей вплетала в тугие косы монисты, которые мелодично позвякивали при ходьбе. На эти монисты он обратил внимание больше, чем на их обладательницу. Эти яркие детали — серебряные монисты и дешевые бусы красного цвета — на его взгляд художника, наглядно демонстрировали два женских образа.

Разбитная, гулящая бабенка и гордая красавица. Женская распущенность и женская честь!

И такой бесценный дар достался от Всевышнего его брату. Нет, не завидовал он ему, не пленила его красота Жумабике, просто размышлял о превратностях судьбы: брату досталась в жены птица Самрук, в кроне священного дерева Байтерек, рождающее солнце, а ему — неоперившийся цыпленок.

Свою красавицу-женгей, он мысленно сравнивал с луной на ночном небе: красивая, светит ярко, но не греет.

Ехавший бок о бок с ним, Айнабек горевал о том, что горячо любимая им супруга не отвечает на его любовь, хотя изо всех сил пытается это скрыть. Будь он поэтом, возможно, сравнил бы ее, как и брат, с небесным светилом, но его мысли были просты как день: упрекнуть жену не в чем, только холодом от нее веет, что кричать хочется.

Если бы Канабек подслушал мысли брата, то сильно удивился бы их созвучности. Удивился бы и понял, что с виду счастливый и удачливый брат, снедаем такой же грустью, как и он. А может, его горести куда тяжелее и куда реальнее, чем его надуманная печаль.

Возможно, именно тогда, а может раньше, пустила свой первый росток подспудная обида, но не на Всевышнего, а на вполне земного, родного отца. Это не до конца оформившееся чувство стало зреть, наливаться силой и насыщаться каждым неверным словом, косо брошенным взглядом и другими пустяками, приобретающими в его глазах другой смысл.

Почувствовав рядом чье-то присутствие, обернулся в твердой уверенности, что это брат. Рядом стоял человек с обожженным лицом. Выцветшие глаза, потухший взгляд, весь серый, как и его одежда. Он не мог быть его братом, но слова, которые незнакомец прошелестел сухими губами, убедили Канабека в обратном.

— Кара, братишка, это ты? Как ты узнал, что я здесь?

Братья долго смотрели друг на друга, не решаясь на какие-то другие действия. Наконец, старший из братьев развел руки в стороны, и младший мгновенно понял, он хочет обнять его. Рычагом выдвинув правую руку вперед, Канабек выдохнул.

— Привет.

Эта его рука с напряженно-сжатыми пальцами распахнутой ладони и поднятым вверх, чуть отставленным большим пальцем, больше напоминала пистолет. Эта рука, как невидимый щит, отсекала любую возможность более близких прикосновений.

Айнабек медленно опустил руки, постоял и безвольным движением пожал протянутую руку.

— Ты живой? Я рад.

— Да? А на тебя родители черное письмо получили. Пойдем на станцию, поговорим.

Они направились в сторону железной дороги и весь путь Канабека грызла неприятная мысль: в его жизнь снова входит что-то темное и противно-липкое, что не дало насладиться детством и подпортило очарование юности.