Книга Младший брат, страница 24 – Салтанат Бодыкова

— Нет, я им расскажу, как немцы издевались над пленными. Сначала я попал в пересыльный лагерь, оттуда в трудовой, а потом в концлагерь, лагерь смерти. Но я разницы не видел. Нас как скотину держали в бараках, били, почти не кормили. Каждый день в бараке кто-нибудь умирал. Трупы выносили только, когда они начинали смердеть. А еще над нами проводили опыты. На мне проверили какой-то химический порошок, все лицо обожгли. Боль была невыносимая. И еще было много чего, я не хочу об этом вспоминать.

— То есть, тебя надо еще и пожалеть? — не обращая внимания ни на слезы отца, ни на всхлипывания жены, гнул свое Канабек.

— Пожалей лучше тех женщин, которых эти нелюди подвешивали прямо за волосы. Они умирали медленной и страшной смертью.

На некоторое время в комнате стало тихо. Тишину нарушил Толеутай-ата.

— Дети мои, какая же страшная доля досталась вам: страдать и видеть страдания других.

Голос старика дрожал, но следующие слова он произнес уже окрепшим тоном:

— За свои грехи, за смерть и страдания целого народа, Гитлер и все, кто ему служил, еще ответят перед Всевышним. Они будут гореть в слезах детей и матерей. Нет прощения их жестокости! Люди не простят! Я не прощу!

И он, раскрыв ладони перед собой, начал шептать слова молитвы. Его сыновья и невестка, почти одновременно повторили его жест, в конце молитвы все четверо совершили омовение лица, приговаривая при этом: ауминь, ауминь.

Напряжение в отношениях между братьями росло день ото дня. Со временем Канабек перестал искать повод для оскорбления брата.

К примеру, когда Айнабек, недовольно вздохнув, схватил тряпку и стал вытирать брызги на полу, вокруг ведра под рукомойником, Канабек с полотенцем в руках, сказал как бы в пустоту:

— Я этот дом своими руками строил. И полы постелил, не то, что другие. А кто за немцами подтирал, тому не привыкать. Хоть польза есть.

Положение усугубляла аккуратность Айнабека, переросшая в самую, что ни на есть страсть к порядку. Неизменно, после заката, бегал по дому, сдергивая тряпки-шторки на маленьких окнах, а утром проделывал обратное. Смастерил мухобойку, прикрепив кусок резины к палке и яростно колотил по мухам. Если дети что-нибудь рассыпали, тут же брал в руки веник и железный совок.

Жумабике тихо радовалась новым порядкам. Теперь, рядом с уличной печью, всегда лежали стопка дров и кизяка, но не тех, высохших коровьих лепешек, что собирали по округе дети, а утоптанный овцами в загоне, спрессованный и аккуратно нарезанный на квадраты.

Как-то Толеутай-ата заговорил о срочном деле по хозяйству, по привычке обращаясь к младшему сыну. На что, Канабек безжалостно заметил:

— Я что, один все должен делать? Скажи этому нахлебнику, пусть займется, наконец, мужской работой. Или пусть уходит из этого дома.

— Прояви уважение к своему старшему брату, — устало напомнил несчастный отец.

— Он мне не брат, он немецкий батрак.

— Откуда в тебе эта жестокость, сынок?

— Из детства, отец. Вы били меня камчой.

— За лень и непослушание. Сыновей нужно воспитывать в строгости.

— Вы меня никогда не хвалили. И даже если мы с ним — небрежный кивок — вдвоем что-то делали, хвалили вы только его.

— Не пойму, о чем ты говоришь, сын мой? Я люблю всех своих детей одинаково, и тех, что умерли и живых.