Книга Викинг и дева в огне, страница 12 – Галина Емельянова

Нянька Серафима протянула ему пояс с ножнами, перекрестила перед выходом из избы. Нянькой ее звали дети попа, крестившего Северина. Дети давно выросли, а баба еще не старая, домовитая, вот поп и сбагрил лишний рот варягу. И опять же пригляд за чужаком. Хоть и крестился, а веры ему нет. Слишком много таких вот варягов грабили города, деревни, и портили дев.

Серафима, холопок-чернавок гоняла что свекровь, зато в доме всегда чисто, и пахло пирогами. Наверняка следила и доносила о том, кому молится, новообращенный варяг. Но Северин-Северьян повода для анафемы не давал. Память у него была хорошая, простые действия он выполнял пусть и не с рвением, но все что положено: креститься, да читать молитву перед едой и на сон грядущий исполнял честно. Отдыхал душою только в походах. Да еще у реки.

Северин надел пояс, достал из ножен, так приглянувшийся отроку, ножичек, с перламутровой ручкой.

И так захотелось не ждать, пока Васята оберег подарит, а отдать нож сегодня. Поэтому перед тем, как идти снова разгружать камни для собора, съездил на коне до реки, поднялся на утес и в шалашике оставил под соломой нож, да и ножны в придачу. Пусть порадуется мальчишка. Конечно, в такое раннее время никто на утес не пришел. Северин полюбовался плавно текущей рекой, послушал, как поет птаха камышовка, и, вздохнув, спустился к коню.

Работали до седьмого пота, не жалея себя разгружали известковые глыбы и аккуратный кирпич-плинфу, привезенный из Византии. Каменщики тесали камни, воины этот камень им выгружали.

Архиепископ приехал подивиться на такое чудо — княжья дружина камень таскает. Собор уже высился в два пролета, узкие бойницы, где две, где три на стенах, скоро должны были закончиться изогнутыми сводами. Архиепископ Мирон, в миру, Владыка, самолично поднялся по лесам, осмотрел кладку. С ним свита, три священника, все в скромных одеждах. У пастыря духовного, всей здешней земли, висела на груди небольшая иконка — панагия. Говорили в городе, что с секретом та иконка, открывается, а внутри, кусочками креста, на котором был распят Христос.

Северину некогда по сторонам глядеть, он всем дружинникам пример, и в бою, и в работе. Но его окликнул монах.

— Ты Северьян, варяг?

Воин только молча, кивнул.

— Владыка зовет тебя.

Северин, припорошенный каменной крошкой с головы до ног, так и поднялся наверх по лесам. В строящемся храме пахло известью и свежими опилками. на полу битые камни, остатки досок, ведра с водой.

Владыка стоял в белой рясе, поверх нее мантия с шелковыми цветными лентами, тремя рядами по две полосы в каждом — белая и красная, и снова белая. Мирон еще не старый, крепкий мужчина, и не грек, которых священников много в Гардарике, а славянин.

— Слышал я, что ты крестился здесь, в реке, и все кто в дружине твоей, из варягов тоже.

— Да, Владыка.

— Это похвально, а в Киеве ты бывал, в матери городов русских, храм Святой Софии видел?

— Дед мой бывал, а отец в Нормандию плавал, с тамошнего короля дань брал.

— В храм ходишь? Исповедуешься? — спросил пастырь, и лукаво улыбнулся.

Северин ничего не ответил. Что-то засвербело в душе, так бывало, когда враг прячется в засаде, и ты чувствуешь спиной его взгляд. А здесь и непонятно откуда ждать беды. Он шагнул к владыке и обнял того, роста они оказались почти одного. Монахи вскрикнули. Раздался скрип досок. И тут леса с треском подломились и все упали вниз. Один из монахов успел зацепиться за перекладину, висел, болтая ногами в кожаных сандалиях, другой, упал прямо на обломанные доски, и умирал в муках, пронзенный щепой в самую грудь. Северин с Владыкой, лежали в куче мусора, не раненые, живые, владыка сверху. Все произошло просто в миг, за один удар сердца. Тут же каменщики подбежали, подняли архиепископа и вынесли во двор. Северин от чужой помощи отказался. Спина болела от удара, но ребра были целы, дышалась свободно. Когда он, отряхиваясь, вышел на улицу, владыка уже отпевал погибшего монаха. Немолодой человек, он стоял на коленях, среди каменной крошки, кусков штукатурки, и читал заупокойную молитву. Не было ни кадила, ни свечи, священник приложил к губам несчастного свою золотую панагию, и замолчал.