Книга Дражайший плут, страница 71 – Элизабет Хойт

Только вот Тревельон был не из тех, кто признался бы в этом.

— Должно быть, вам всем было очень тяжело.

Он не ответил, и Феба попыталась зайти с другой стороны:

— Какая она была?

Он по-прежнему молчал, и она решила, что ее вопросы могли показаться слишком навязчивыми, но вдруг услышала:

— Мягкая. Я помню, что она казалась мне очень мягкой. Ее руки, колени, щеки. И я считал ее очень красивой — самой красивой женщиной на свете, — хотя от других слышал, что она была просто миловидной, как все. А еще она любила рассказывать мне всякие истории.

Тревельон вдруг замолчал, и Феба тихо, словно боялась разрушить чары, спросила:

— Какие истории?

— О великанах, убийцах и рыцарях, сражающихся с драконами, — сказал Тревельон. — Еще она рассказывала про морских русалок, пения которых следует остерегаться… Похоже, мы останавливаемся.

— Уже? — огорчилась Феба: она хоть и сумела наконец заставить его заговорить о своей семье, но узнала так мало.

— Уже восемь, миледи, и совсем стемнело. Я бы продолжил путь, но мы с Ридом условились, что это неосмотрительно: путешествовать после захода солнца, — особенно потому, что едем мы не по главной дороге.

— Но где мы? — спросила она.

— Полагаю, — послышался шорох: Тревельон явно выглянул в окно, — мы возле какой-то гостиницы, очень маленькой.

Дверца кареты распахнулась.

— Сэр, у них есть комната, — объявил Рид. — Я посплю в карете.

— Очень хорошо. — Феба почувствовала, что Тревельон легко дотронулся до ее руки. — Вы готовы?

Вздохнув, она улыбнулась.

— Разумеется.

Они уже договорились ранее: она его жена, и должна молчать, а он — вести все переговоры. Если повезет, никто и не заметит, что она слепая.

Тревельон взял ее за руку и вывел из кареты. Она слышала неподалеку собачий лай и тихое ржание лошадей, под ногами была мягкая земля: они явно шли по двору, — а потом Тревельон ввел ее в дом.

Тут было теплее, из общего зала доносился тихий ропот голосов, в которых слышался деревенский акцент. Она чувствовала запах дыма и готовящегося на огне мяса. Тревельон с кем-то заговорил — предположительно с хозяином гостиницы — и повел ее по коридору. Шум общего зала постепенно затихал у нее за спиной, и он наконец открыл перед Фебой дверь.

— Вот мы и на месте. Заведение явно старинное. Отдельная комната, закопченный сажей потолок, слева от вас стоит стул.

Она нащупала подлокотник стула и села. Стул стоял возле стола, и Феба принялась ощупывать столешницу: местами дерево испещряли глубокие царапины, а на краю были вырезаны какие-то буквы.

Дверь снова открылась, и женщина с писклявым голосом внесла какое-то благоухающее пряностями блюдо и вышла. Феба услышала скрип стула — Тревельон тоже сел, предположительно напротив нее. Ложка звякнула об оловянное блюдо.

— Ага. Тут, кажется, тушеное мясо. Может, баранина? С капустой, много моркови и горошка. Могу я вам предложить?

— Прошу вас, дорогой супруг.

Ложка на некоторое время застыла в воздухе, затем Феба услышала хлюпающий звук — содержимое ложки опрокинулось в ее тарелку. Край стола чуть вздрогнул под ее пальцами.

— Ложка справа, а хлеб слева, дорогая женушка!

Она едва не рассмеялась.

— И особо для вас — вместо вина я заказал слабого эля.

— Вот как?

— Вопреки собственному здравому смыслу. Это простонародное питье, миле… гм, жена. И, боюсь, оно не придется вам по вкусу. Хотя, — добавил он вполголоса, — учитывая, где мы находимся, уж лучше пиво, чем вино.