Книга Мое любимое чудовище, страница 32 – Элизабет Хойт

— Беспокоиться не о чем, дорогая. Правда. Просто закончи пьесу, ладно? И как можно скорее. — Он поднялся и звонко чмокнул ее в щеку. — Ты и сама знаешь, что ты гораздо лучше, чем этот писака Мимсфорд, а ведь его пьесы дважды подряд имели оглушительный успех в «Ковент-Гардене».

— Но, Эдвин, — беспомощно произнесла Лили, — что, если у меня не получится закончить пьесу так быстро? Она заметила, как потемнели глаза брата, прежде чем он успел опустить голову.

— В таком случае мне придется найти другой способ получить наличные. Возможно, отец Индио…

— Нет! — Лили побледнела, ее сердце с силой забилось о грудную клетку. — Дай слово, Эдвин, что не станешь к нему обращаться.

— Ты же не можешь не признать, что он очень богат…

— Дай слово.

— Хорошо. — Эдвин недовольно насупился. — Но мне все равно как-то надо расплатиться с кредиторами.

— Я закончу пьесу, — пообещала Лили.

Эдвин взглянул на нее из-под ресниц, таких длинных и пушистых, что придавали ему невинный вид.

— К следующей неделе. — Голос Эдвина прозвучал беззаботно, но вместе с тем твердо.

— К следующей неделе, — кивнула Лили.

— Великолепно! — Эдвин расцеловал сестру в обе щеки и принялся кружить по комнате. К нему вернулось хорошее настроение. — Спасибо, дорогая! Просто гора с плеч. А теперь мне действительно нужно бежать. Зайду на следующей неделе, чтобы забрать рукопись, договорились?

И прежде чем Лили успела что-либо ответить, он направился к выходу.

И вот теперь она тупо смотрела на дверь. Ну и как ей закончить пьесу к следующей неделе?

— Почему мы прячемся в разрушенной галерее? — спросила Артемис Баттен, герцогиня Уэйкфилд.

Аполлон с любовью посмотрел на свою сестру близняшку, и губы его растянулись в улыбке. Она носила титул герцогини всего пять месяцев, но держалась так, словно была рождена для этой роли. Сегодня Артемис надела возмутительно дорогой темно-зеленый костюм с широкими кружевными манжетами. Ее каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке, темно-серые глаза лучились спокойствием и счастьем. Аполлона радовали эти чудесные перемены, случившиеся с сестрой спустя четыре года, на протяжении которых она навещала его в Бедламе.

Однако мгновением позже в глазах Артемиды вспыхнуло отчаяние.

Достав из кармана блокнот, Аполлон написал: «Ты же не хочешь, чтобы тебя увидели посторонние, особенно Индио».

Пока сестра, сдвинув брови, читала написанное, Аполлон сунул руку в сплетенную из ивовых прутьев корзину, которую Артемис принесла с собой. В ней он обнаружил чистую рубашку — слава богу! — несколько пар носков, шляпу и небольшой сверток с восхитительной едой.

После нескольких лет пребывания в психушке он больше никогда не будет воспринимать еду — любую еду — как должное.

— Кто такой Индио? — спросила Артемис, когда Аполлон взялся за яблоко.

Зажав яблоко в зубах и не обращая внимания на сморщенный нос сестры, он написал: «Маленький, но весьма любознательный мальчик, проживающий с собакой, нянькой и любопытной матерью».

Брови Артемиды взлетели вверх, когда брат захрустел яблоком.

— Они живут здесь?

Аполлон кивнул.

— В этих развалинах?

Артемис окинула взглядом обугленные, осыпающиеся стены галереи, где раньше располагались музыканты. Перед ней возвышались ряды мраморных колонн, которые когда-то поддерживали крышу над прогулочной аллеей. Крыша обрушилась во время пожара, да и колонны изрядно потрескались и осыпались. Аполлон уже придумал, что с ними сделать. Если их немного очистить от сажи и умело поработать молотком в некоторых местах, то они превратятся в живописные руины, хотя сейчас напоминали покрытые копотью пальцы, устремленные в небо, и навевали уныние.