Книга Маршал веры. Книга третья, страница 35 – Виктор Бушмин

Со второго по пятое мая, с небольшими перерывами для молитвы персонала, требюше расстреливало Лавор, нанося чудовищные повреждения его обороне. Верхушки обеих предмостных башен были разрушены, арка над воротами в город еле держалась, буквально «на честном слове».

Но защитники были вынуждены разбить свои силы на две части. Воины Бушара де Марли на своих судах и лодках постоянно терроризировали защитников, атакую их со стороны реки Агу.

Симон де Монфор специально приказал разбивать город, но, по возможности, сберечь стены и башни. Он имел свои виды на город Лавор.

— Я постараюсь бить аккуратнее, – Дон Диего пожал плечами и… продолжил бомбардировку Лавора.

Симон де Монфор уже знал об отлучении графа Раймона де Сен-Жиль от церкви и лишении земель. Он резко поменял требования, приказав скорее пробить бреши в стене города.

— Слава тебе, Господи. – Ответил дон Диего и его «молодцы» четко выполнили приказ графа, вторым камнем сразу же пробив огромную брешь, попутно разрушив и уронив ворота в город…

Бушар де Марли и его рыцари ворвались через пролом, сея ужас и смерть на головы несчастных и обреченных на смерть жителей, и гарнизон.

Самое смешное, что Эмери де Монреаль, его сестра, верные рыцари и более четырех сотен «добрых людей» укрылись в цитадели Лавора, бросив обреченных обывателей на растерзание крестоносцам!

Ровно сутки пылающий город, где среди разбоя и пожаров крестоносцы грабили, резали жителей, не забывая при этом насиловать женщин и девиц, заволакивал цитадель криками и дымами, наполняя ужасом сердца укрывшихся там и отсрочивших свою участь катаров.

Цитадель сдалась на следующий день, седьмого мая.

Сдалась, но не по причине голода или болезней.

Сдалась исключительно лишь по причине того, что чувствительная и экзальтированная душа Жироды де Монреаль «не смогла слышать крики и вопли своих несчастных подданных», видимо, сильно мешавших ей спать и терзавших остатки ее совести…

— Мы настаиваем на позволении нам удалиться из цитадели с развернутыми знаменами к его светлости де Фуа. – Герольд, отправленный хозяевами Лавора, протянул свернутый пергамент. – Здесь перечень условий..

Граф Симон молча бросил свиток на землю, не читая растоптал его и, для пущей важности, просто обоссал документ на глазах герольда.

— Сожгите его наглеца,– зевая, приказал он. – Меня уже порядком утомила их лаворская избалованность и жеманность.

— Но, я же герольд! – испуганно завопил посыльный. – Я же лицо неприкосновенное!!

— Так никто к твоему лицу, тьфу ты, к роже твоей паскудной, прикасаться и не собирается. Сожгите этого поросенка на виду у цитадели…

Жирода и ее брат видели этот костер и жуткие вопли их герольда.

Цитадель вывесила белый флаг и открыла ворота.

Семейство Монреаль само загнало себя и всех своих подданных в угол. Наступала суровая, неотвратимая и жуткая по своей пронзительной простоте, развязка.

Город все еще горел, когда суровые рыцари вошли в зал дворца цитадели.

Эмери де Монреаль стоял в центре зала, одетый, словно для торжества.

Его парадный сюркот цвета его герба был наброшен поверх кольчуги и доспехов. В руках, вытянутых к победителям, Эмери держал свой фамильный меч.

Бледное, практически обескровленное, лицо Эмери было каким-то неживым. Только горящие, как угли, глаза и дергающийся от переживаний подбородок выдавали его мучения.