Книга Апрельское, или Секрет забытого письма, страница 47 – Елена Тюрина

Помню, как меня везли на каталке по длинному пустому коридору. Люди в больничных формах не просто шли, они бежали. Кто-то тихо матерился, кто-то говорил:

— Не умрёт, не переживайте. Сегодня Маслов на дежурстве, а при нём никто не умирает.

Потом была операция. В операционной оказалось холодно и светло. Всё кафельное. Когда мне в школьные годы вырезали аппендицит, ощущения были иные. Тогда я боялась. Когда узнала, что на операционном столе человек лежит полностью обнаженный, в слезах умоляла маму договориться, чтобы меня оперировала женщина. Мне было четырнадцать лет, и я считала чем-то ужасным оказаться голой перед хирургом-мужчиной. Сама мысль об этом вызывала панику. А теперь было всё равно, кто и в каком виде меня увидит. Абсолютное безразличие. Даже страха смерти не чувствовала.

Все вокруг бегали, ставили капельницу, приматывали к моей руке тонометр. Особенно врезалось в память, как мужской голос чётко говорил: «Глубоко вдыхай и считай до десяти». Я вдыхаю. Один, два, три… всё задрожало и потемнело…

Не знаю, сколько времени прошло. Я очнулась в полумраке реанимационной палаты. Рядом никого. Ночь. Я слышала вокруг себя голоса. Кто-то плакал, кто-то что-то объяснял. Но слов разобрать невозможно. Не могу двигаться. Потом все куда-то уходят. Остаются только всхлипы. Кажется, на соседней кровати девушка. И это плачет она. Потом кому-то звонит, снова плачет. Звуки становятся чётче. Я слышу, как она с кем-то обсуждает, как дальше жить и что у хирурга не было выбора. Ей что-то удалили из женских органов. Матку? Я тогда подумала, на месте ли все мои органы.

Потом ощутила, как меня легонько тормошат по лицу. Но повернуть голову, и что-то сказать совершенно не было сил. Слышу голос мамы: «Светочка». Открываю глаза и вижу её. Чувствую, как отступает наркоз, и тело где-то внутри начинает адски болеть.

Сознание постепенно прояснялось. Пришёл мой врач, оказавшийся щуплым лысоватым мужчиной в очках и с тихим шуршащим голосом, от звука которого становилось спокойно и накатывало умиротворение. Представился Иваном Алексеевичем Масловым, и объявил, что операция прошла хорошо. К тому времени я уже могла отчётливо слышать и даже сказала «спасибо». Позже я узнала, что оперировали мне разорванный яичник, и что я могла умереть в считанные минуты. Хирург заверял мою маму, что детородная функция не пострадала и что внуков та обязательно понянчит. А я, наконец, смогла думать…

Неужели его слова в кафе были своеобразной местью за мой отказ? Уязвлённое самолюбие мальчика-мажора взыграло? Я ведь знала, какой он! Та его выходка в день моего приезда в Апрельское великолепно характеризовала Максима. Но я поверила, что он не такой, что влюбился. Однако плохие избалованные мальчики не меняются.

А то, что говорили обо мне в его компании... Там не уважали его. «Максим, к сожалению, ты оказался слабым и трусливым человеком, не способным защитить меня и себя перед своими друзьями. Подыгрывал им, потому что стеснялся сказать прямо, пресечь это. Или был с ними согласен. Тогда ты совсем недостоин того, как я к тебе относилась, как восхищалась тобой», — с горечью и острым разочарованием думала я.

Когда меня перевели в обычную палату, то строго наказали не вставать первые несколько дней. Ко мне сразу пришла медсестра, чтобы уколоть обезболивающее и поставить капельницу.