Книга Волки Лозарга. Книги 1-3, страница 445 – Жюльетта Бенцони

София взглянула на нее и промолчала. Казалось, она внутренне боролась с собой, и Гортензия почувствовала, как сжалось ее сердце. Может быть, эрцгерцогиня передумала? Конечно, она ничего не сказала, но в ее взгляде, как и в глазах Пальмиры, чувствовалась мольба. София вздохнула:

— Мой августейший супруг эрцгерцог Франц-Карл не интересуется туалетами. Он далек от всего этого, но… – Она замолчала, что снова вызвало беспокойство посетительниц. И эти муки легко читались на их лицах. Тогда София слегка улыбнулась. – Но наш племянник, монсеньор герцог Рейхштадтский, этим интересуется, как и полагается молодому человеку. Мы можем пойти к нему…

Пальмира с облегчением незаметно вздохнула, сильно покраснев при этом…

— Да, действительно, монсеньор известен… своей элегантностью. Это будет великая честь для моего дома обслужить… хоть раз такого знатного клиента.

Эрцгерцогиня снова улыбнулась, но в этот раз ее улыбка была полна меланхолии.

— Не сомневаюсь, – сказала она. – Я вас провожу. Я уверена, что он вас примет.

Пальмира и Гортензия проследовали за Софией через анфиладу комнат, считавшихся самыми красивыми во дворце: Красный салон, салон Воспоминаний, Ковровый салон, украшенный инкрустацией розового дерева и арабесками позолоченной бронзы и многочисленными китайскими миниатюрами, салон Миниатюр и, наконец, салон Фарфора, прелестную, очень светлую комнату, белую с голубым, которая действительно напоминала фарфор. Но, несмотря на такое великолепие, комнаты были неожиданно уютными, что обычно было несвойственно королевскому дворцу.

Точно так же знаменитый этикет Габсбургов как-то смягчался в стенах Шенбрунна. Не было стражников, не было слуг, за исключением одного, который открывал двери перед Софией, и второго, который нес коробки. Только в Фарфоровом салоне ходил из угла в угол адъютант. Он низко поклонился Софии.

— Капитан Горести, узнайте, пожалуйста, может ли герцог принять продавцов?

Он ответил утвердительно, и три женщины вошли в большую комнату, обтянутую прекрасными брюссельскими гобеленами прошлого века, изображающими батальные сцены. Большой лаковый экран скрывал кровать и высокое зеркало в стиле рококо, по бокам которого стояли канделябры.

— Говорят, – сказала Пальмира Гортензии, – что он занимает комнату, в которой отдыхал его отец после Аустерлица и Ваграма.

И Гортензия невольно испытала некоторое волнение, входя в покои, где останавливался ее знаменитый крестный, которого она никогда не видела.

— Мы пришли искушать тебя, Франц! – весело проговорила эрцгерцогиня, входя в комнату. – И надеемся, что мы тебя не побеспокоим.

Герцог с улыбкой подошел и взял руку своей тетки, чтобы с заметной нежностью поцеловать ее.

— Ты никогда не мешаешь мне! И к тому же я ничем не занят, я просто любуюсь парком. Он особенно красив в это утро. А кто эти дамы?

— Знаменитая мадам Пальмира, из Парижа, и одна из ее продавщиц. Они покажут тебе сейчас чудесные вещи…

Пальмира и Гортензия, согнувшись в реверансе, еще не подняв на него глаза, были поражены болезненной хриплостью его голоса. Когда они выпрямились, Гортензия заметила, что Франц улыбался ей.

— Чудесные вещи? Правда? Пожалуй, давно мне не предлагали ничего чудесного! – Потом, понизив голос, он произнес: – Как поживаете, мадам де Лозарг?