Книга Не обожгись цветком папоротника, страница 104 – Арина Бугровская

И Ярину продолжала нести какая-то неведомая сила, не давала остановиться. Слова словно сами складывались в невидимый огромный кулак и ударяли в самое болезненное место:

— Правильно, веселись, пока время есть. Потому что Бажена к тебе первому придёт за ответом. Не спи, жди.

Где-то на задворках сознания Ярина ощущала всеобщее оцепенение и звенящую тишину. И удивилась, что у неё вырвались такие слова. Она же так не думает на самом деле. Или думает? От злости совсем ничего не соображает. Потом поняла, что Ярослав уже не может сдержать свой гнев и сейчас её ударит. Но Глеб в последнюю секунду закрыл собой свою невесту. Хмурый, он стал между двумя противниками и мрачно посмотрел на Ярослава. Ярины никто не посмеет коснуться, пока он жив. В напряжённом долгом молчании все ждали… Наконец, Ярослав опустил кулаки, отошёл в сторону.

— Пойдём, — тихо сказал Глеб, взял Ярину за руку. Девушка молча повиновалась.

Как только позади остались освещённые огнём участки, Ярина почувствовала, что напряжение сменяется рыданиями. Она горько-горько заплакала. А Глеб, словно не слышал, всю дорогу шёл молча. И Ярине, на смену горю о погибшей подруге, пришёл страх за себя и своего жениха. Что с Глебом? Почему она его не чувствует? Почему он стал чужой?

…А у костра сидел Ярослав, обхватив голову руками.

— Не-е, так говорила, словно ведьма. Словно порчу насылала, — раздался чей-то перепуганный голос, — у меня прям волосы дыбом.

— А ведь на прошлую Купалу, как-будто Ярина не смогла прыгнуть через костёр? Обожглась вся? — голос Агнии был тих и полон раздумья, но его услышали все.

— Ведьма, — кто-то тихо ахнул.

Ведьма. Как это раньше никто не догадался?

И никому в голову не пришло, что в этом году через костёр выше всех прыгнула как раз Бажена. А это сулило долгую жизнь.

О том, как печально и страшно, что Бажена уже не вернётся домой в родной Берёзовый Кут, как удивительно, что не знала она, не догадывалась, о своей дороге в один лишь конец — на покос, об этом с горечью рассуждали Лан и Маниша, когда лунная дорожка привела их к обрыву над рекой. Здесь и просидели весь вечер, пролетевший так быстро, что долго грустить было никак нельзя. Поэтому о погибшей девушке вскоре забыли, наслаждаясь летней светлой ночью, которая была такой стремительной, что едва успели вглядеться в любимое лицо, запутаться нежно в пальцах друг друга и слегка коснуться сухими, чуть шершавыми губами, как пора по домам. По шалашам, вернее сказать. Отец Маниши сердитый, хоть и спит непробудно с раннего вечера, а ну как узнает, что дочь в поздний час ещё не вернулась — худо будет.

Пошли по той же тропинке обратно. И вновь не заметили, как дошли, словно их дороги стали удивительно короткими. От шалаша выскочила сердитая Манишина мать, зашептала, озираясь назад:

— Где вы так бродите долго? Уж отец просыпался, спрашивал про тебя, гулёну. Я сказала, что на двор вышла. Бегом спать.

Так и пришлось расстаться, даже не прощаясь. Даже не успели напоследок что-то важное сказать, в глаза как следует не заглянули, лишь руками встретились жадно. Как же это так?

Хорошо, что завтра можно постараться успеть всё, на что сегодня времени не хватило. Эх, скорей бы завтра.

Лан ночевал в стогу недалеко от шалашей. Там, на волюшке, под открытым небом, в ароматном сене благодать. Скорым шагом направился к своей копне, и дорога вновь обрела свои длинные сажени, как ей и полагается.