Книга Не обожгись цветком папоротника, страница 145 – Арина Бугровская

Внезапно Маниша обернулась к отцу и, сузив синие глаза, сказала, и в словах слышалась несокрушимая твёрдость:

— Ищите тогда меня на другой день после свадьбы в Русе.

— Цыц! — страшно вытаращил глаза мельник.

Но Маниша продолжила, хотя сердце её трепетало, как перепуганная птица:

— Одну уже отдали за Асипу?

И тут третий котелок полетел. Не выдержал мельник, схватил громадной рукой своё любимое блюдо и запустил в дочь. Только остатки репы шмякнулись о печь. И на этот раз котелок разбился вдребезги. Маниша страшно раскрыла глаза и не шелохнулась, даже когда глиняная посудина пролетела рядом с её лицом.

Тиша и Хыля встретились у колодца. Отошли в сторонку, подальше от баб, сели на бревно. Кто-то когда-то его специально кинул заместо лавки. Обе были печальны.

— Как у вас? — первой предложила поделиться невесёлыми событиями Хыля.

— Никаких вестей от отца. Седмица уже другая пошла. Ну, хоть Глеб выкарабкался. Ярина перешла жить к нему… Пока Глеб не выздоровел окончательно, будет у них. Надо ещё и отцу Прокопию помогать. Думали, свадьбу справим, когда Василиса вернётся, а теперь уж и не знаем, вернётся ли она… Тут ещё слухи кто-то распустил, что отец украл украшение в городе…

Тиша опустила голову под тяжестью бесконечных неприятностей, что обрушились на неё в это лето.

— Ах, зачем я только Малого послушала. Надо было матери и отцу сказать, чтобы не пустили их… А у вас?

— С матерью совсем плохо, — вздохнула Хыля. — Горит, мечется, криком кричит и днём, и ночью. То чудится ей что-то. Подумать только, из-за какой-то иголки. Я сколько раз кололась — и ничего.

Тише пришла в голову какая-то мысль. Она с сомнением посмотрела на подружку, решая, задать ли ей вопрос… Нет, не стоит.

Попрощались.

А Хыля и не заметила тот взгляд подруги, полный сомнений и невысказанных вопросов. Ей и на ум не пришло, что иголка, которой мать укололась, могла иметь к ней отношение. Разговор с Лукой, когда та сначала предложила посмотреть на иголку — виновницу Хылиных несчастий, а потом воткнула её между брёвен, начисто стёрся в её памяти. Хыле со временем стало казаться, что иголку ту злополучную Гора и унёс с собой. Если ещё была иголка. Как иголка может в голове быть? Она глупенькая, может, что и не так поняла. Вылечили её, а как — ей неведомо.

Зато Кисеихе было ведомо. Власа всё объяснила.

Голубка раненая силу обрела. И теперь им держать ответ. Всем троим. Кто третий, Кисеихе не пояснила.

— Ты за своё сначала ответь, а за чужих — не твоего ума дело.

— Есть ли какое спасение? — перепуганно шептала Кисеиха, выпытывая у полоумной старухи надежду.

— Спасение у голубки ищи. Может, простит тебя. Я тебе тут не помощница.

У-у-у-у, выла и металась Кисеиха. И не сколько от больной руки, антонов огонь уже пылал до локтя, сколько от того, что спасение — вот оно, рядом, но просить прощения, рассказать о своей подлости — язык не поворачивался. Всё откладывала со дня на день.

— Где Хыля? Позовите Хылю! — кричала Кисеиха, когда дочь долго не появлялась перед её глазами.

Калина бросалась искать девочку. Вся тяжесть заботы о больной женщине легла на плечи Калины. Кисеиха вымотала свою невестку. Но Калина терпела, страшная болезнь вызывала жалость.

— Хыля, ты? — вглядывалась Кисеиха, не узнавая дочь.