Книга Путь серебра, страница 143 – Елизавета Дворецкая

От этих дел, важных для всей Киевской Руси, мысль прыгала к тем делам, что были важны для самой Брюнхильд. Из главных вождей похода гонец назвал по имени только одного! Амунда плеснецкого! Вопреки предсказанию ее дяди Жизномира, Амунд вовсе не сгинул за морем. Он жив. Он приближается и через несколько дней будет здесь. Брюнхильд пробирала дрожь при мысли о скорой встрече. «Я умею помнить и добро, и зло», – сказал он ей два с половиной года назад, в день прощания. Когда еще назвал ее ядовитой змеей… «Я не забуду», – сказал он ей, и Брюнхильд хорошо помнила, что именно он обещал не забыть. То, как она его отравила… ну, не совсем отравила, но опоила неким греческим зельем, из-за чего он сильно занемог и не пришел в святилище, когда хотели вопрошать богов, кому быть вождем похода. Хельги не мог допустить, чтобы его сын оказался под началом у чужого князя, а Хельги Хитрый, как говорили люди, умеет столковаться даже с богами. И вождем похода стал Грим, хотя, по совести говоря, Амунд имел на это больше прав: на десять лет старше, он уже занимал княжий стол, в то время как восемнадцатилетний Грим был лишь наследником своего отца-князя. Тогда Брюнхильд радовалась, что сумела обхитрить и одолеть этого великана. Хоть и не смела потом взглянуть ему в глаза, а когда пришлось все же подносить ему прощальный рог, ее трясло, будто лист. А ведь он не выказывал злобы или досады, не угрожал. Он лишь смотрел на нее так своими темно-голубыми глазами из-под густых бровей, будто видит насквозь. «Победа достается то одному, то другому, – невозмутимо произнес он в то утро. – Возможно, в другой раз мне больше повезет…»

Брюнхильд и сейчас как наяву слышала его низкий густой голос – будто говорил камень. Этот голос проникал в грудь, под все покровы, как невидимый горячий клинок, и ложился прямо на сердце. И вот настал этот другой раз! Амунд возвращается… Каких побед он ждет теперь? Над кем?

От волнения Брюнхильд не могла спать и вертелась с боку на бок; сердце жарко колотилось, было тяжело дышать. Она даже встала и подошла к оконцу, отодвинула заслонку и стала жадно ловить прохладный влажный воздух, пахнущий первой прелой листвой и осенним дождем. Она содрогалась от мысли вновь оказаться рядом с Амундом – будто рядом с медведем, которого ничто не сдерживает. Он и ростом выше любого медведя… Она помнила, как стояла в шатре, а он стоял на коленях почти вплотную к ней, и их лица были на одной высоте. Тогда ей было весело – опасность всегда опьяняла ее, – но за прошедшие два с половиной года у нее было время осознать, как глупо она поступила, сделавшись врагом этого человека… если он человек.

Ведь с ней же отец и вся семья, пыталась успокоить себя Брюнхильд. Несколько сотен киевских варягов и все наемники ушли за море – вернутся ли? – но Киев и сейчас не беззащитен, у них есть ближняя дружина и боярские ратники. Однако в груди разливался холод: не обманывает ли она себя, как дитя? Что, если Амунд решит посчитаться за тот день, когда его осрамили перед всем войском и лишили почетного главенства? Если угр-гонец сказал правду, если среди вернувшихся нет ни Грима, ни людей их союзника Олава… Уходил Амунд союзником Хельги, а кем вернулся? И если он вернулся врагом, то теперь тягаться с ним будет куда труднее, чем до похода, когда кияне были во всей силе.