Книга Путь серебра, страница 52 – Елизавета Дворецкая

* * *

— Вот ведь про́клятое место… – Годо окинул ненавидящим взглядом часть степи перед станом. – Наших три сотни, теперь этих… еще невесть сколько.

Когда рассвело окончательно, глазам предстало зрелище столь жуткое, что и солнце, пожалуй, предпочло бы вернуться за небесные ворота, лишь бы на это не смотреть. Русы уже разошлись по станам, выставив охрану из числа киян, а на месте предрассветной битвы остались сотни тел. Люди и лошади лежали вперемежку. Арсиев волынцы подобрали, чтобы снять с них дорогие доспехи и оружие, но итильское ополчение не трогали. Сотни тел валялись друг на друге, рассеянные по всему полю, сколько хватало глаз: более густо – там, где они натолкнулись на дружину Амунда, более редко – дальше в степи, куда бежали в беспорядке. Там еще что-то шевелилось: тяжелораненые, не сумевшие уйти со всеми, пытались куда-то ползти, а рядом с ними уже прыгали черные вороны, норовя выклевать глаза… До русского стана долетала тяжелая вонь.

Люди Амунда разбирали тела с того края, где конница налетела на древлянскую дружину.

— Побили древлян почти всех, – рассказывал северянам грустный Жизномир, пришедший узнать, как у них дела. – Куда им против тех невидимцев^[11]! И Любодана самого срубили насмерть.

Жизномир, младший брат князя радимичей, был плотный круглолицый мужчина средних лет, с небольшими темными глазами и темно-русой бородой. Жизнерадостный и приветливый, он был в дружбе со всеми, даже с теми, кто не ладил между собой, и служил чем-то вроде посредника между северным войском и южным, за что его прозвали Сватом. Его люди в ночной битве почти не участвовали – постояли за спинами киевских русов, да и все, – однако он казался осунувшимся и погасшим.

— Тянулся Любодан за Амундом, все думал… – Жизномир махнул рукой. – А теперь и воли не обрел, и жизни лишился. С бужанами рядом стояли, да вместо них и полегли. Было б на чем сжечь, хоть бы прах в горшке родичам отвезти, да ведь не выйдет. Да и будут лежать в чужой земле, своей по горсти у каждого, да и все…

— Уходить надо, – говорили все Гриму, когда он после битвы объезжал длинный стан на пойманном хазарском коне с богатым седлом и проверял, у кого как дела. – Теперь уж бек от нас не отвяжется, с живых не слезет. И дружину его ближнюю побили, и городских людей побили. Разве он нам даст уйти?

— Днем погребаем своих, ночью трогаемся, – отвечал Грим. – В третью стражу отплываем, будьте готовы. Кому чего не хватает, присылайте ко мне заранее, потом ждать никого не буду.

Молодой князь осунулся за эти сутки и казался старше лет на пять. В слишком тяжелое положение его внезапно поставила судьба: для всех неожиданно русы оказались врагами хазар, самой могучей державы в этой части света. Он не видел никакой вины за собой и своими людьми, русы честно соблюдали обязательства. Не тронули на хазарской земле ни цыпленка, добровольно отдали условленную часть добычи. Кровь вскипала от возмущения при мысли, как подло нарушил этот договор хакан-бек. Люди правы: он не мог уйти в кочевья, оставив в Итиле свою ближнюю дружину, а если дружина нарушила договор без его согласия, то что же он за царь тогда?

Но важнее было подумать о том, как отсюда выбираться. До своих земель еще много-много переходов по рекам и переволокам. Через Итиль, через Ванаквисль, который в этих краях звался Дон, потом через Упу на Оку, но и на Упе еще сидят вятичи – данники хазар. Весь долгий путь грозил превратиться в череду сражений, и если на каждом поле русы будут класть по две-три сотни трупов, на сколько их хватит? Еще несколько таких дней и ночей – и от войска ничего не останется, а его кровью взятую добычу растащат по норам подлые хазарские крысы.