Книга В полночь упадет звезда, страница 167 – Елизавета Дворецкая

Брюнхильд и Горыня тихонько вошли и сели у двери, чтобы не мешать. Брюнхильд жадно вглядывалась то в книгу, то в лицо сестрича, пытаясь понять, как же он это делает. Предслав, бросив на них веселый взгляд, кивнул и улыбнулся.

Зять госпожи Горыне нравился. Предслав был довольно хорош собой – большие темные глаза, темные волосы и опрятная бородка, – но главную его привлекательную черту составляло дружелюбное спокойствие. Он никогда не сердился, не горячился, не спорил, со всеми был ровен и приветлив, всегда хорошо одет, здоров и бодр. Как будто жила в нем некая сила, не допускавшая слабости ни в чем, но не враждебная к другим. И таких красивых узорных пуговиц из серебра, как на его кафтанах, не было больше в Киеве ни у кого.

— И и-зи-де слух Его в – всей Сирии. И при-веся Ему вся боляш-тяя раз-личными не-ду-гы и страсть-ми одр-жимы, и бесо-ны-я, и ме-сяч-ны-я злы неду-гы имуш-тя и ослаб-лены жила-ми. И ис-цели я! – добравшись до конца, с торжеством огласил Олежка.

— Кого там исцелили? – Брюнхильд поняла только последнее слово.

Сказание об Иисусе жило на моравском языке; Предслав говорил, что не на совсем моравском – он называл этот язык просто «славянским», но и от полянского наречия тот заметно отличался.

— Всех недужных, кого привели к Иисусу, – пояснил Предслав. – У кого какая бы болезнь ни была.

— Жаль, что он к нам не зашел – вылечил бы Рагнара, – вздохнула Брюнхильд. – Но это же было очень давно, мы все еще не родились.

— Чтобы бог вылечил кого-то, тому вовсе не обязательно жить с Иисусом в одно время. Тот, кто верует, будет спасен во всякое время. Если бы можно было убедить вашего отца…

— Этого не будет, – Венцеслава, уже знакомая с этими речами, махнула рукой. – Про это отец и слышать не хочет. Аскольд был христианином.

Она имела в виду то, что если бы Олег проявил склонность к Христовой вере, то тем самым усилил бы своих врагов из числа остатков Аскольдовых людей. Все, связанное с христианством, было связано и с прежним киевским конунгом, а значит, в глазах Олега находилось под запретом. Венцеслава боялась, что в ее муже Олеговы недруги увидят своего союзника, но Предслав от этих людей держался подальше и дружил лишь со своими сородичами-морованами, которые приехали в Киев вместе с его матерью или вслед за нею.

— Жаль. Если бы он мог через бога примириться с теми людьми…

— Перестань, прошу тебя! – Венцеслава скривилась. – Ты не примиришь отца с богом и теми людьми, а вот сами мы с ним рассоримся. Не надо его сердить! Он и так… У него и без того тяжело на душе, мы не должны его огорчать.

— Но бог не огорчает, а утешает всякого… – начал Предслав; он уже знал, что этот разговор ни к чему не приведет, но не мог удержаться, когда видел, как голодные сами отпихивают от себя хлеб.

— Не надо! – Венцеслава нахмурилась и глазами показала ему на невозмутимую Горыню.

Она вовсе не хотела, чтобы эти разговоры дошли до отца. Положение князя-христианина в Киеве было довольно шатким, и благополучие их семьи обеспечивала только милость Олега.

— Я придумала кое-что! – Брюнхильд видела, что сестра будет рада перемене разговора. – Как раз про это… чтобы исцелить Рагнара.

— Вот как! – Венцеслава выразительно округлила глаза и подняла брови.

Горыня тайком любовалась ее повадкой, величественной и игривой одновременно; Венцеслава, как жена и мать, держалась строже, чем Брюнхильд, но живость нрава все время в ней прорывалась. Сейчас ее взгляд говорил: что можно еще придумать, когда за последние года перепробовано все, кроме поцелуев с жабой и ежом. И то потому, что Рагнар решительно отказывался применять это средство. Нет уж, говорил, пусть жаба сперва в девку превратится, а уж потом я ее поцелую… Горыня восхищалась тайком, как упорно Рагнар даже в болезни сохраняет веселый дух.