Книга В полночь упадет звезда, страница 62 – Елизавета Дворецкая

Горыня не отвечала, пытаясь уловить смутные воспоминания, которые в ней вызвала эта речь. Сестра старшая… Ведь и правда, одну-две ночи назад ей снилось, будто Затея разговаривает с какой-то женщиной… и речь шла о ней, но Горыня не помнила, в чем там было дело. Дубки зеленые… Этот образ был связан с негромким, похожим на шелест, немолодым женским голосом.

Но что же это выходит – теперь Затея и ее загадочные сестры и будут для Горыни новой семьей? Обрадовалась она этому гораздо меньше, чем полагается бесприютной сироте. Еще бы те еж и жаба пришли да стали к ней в родню набиваться, звать к себе жить – на сухие леса и зеленые мхи. Неужели она так уж себя запятнала, что иного места ей и нет?

Круглодолье! Бабкина родная весь, куда та велела ей идти, тайком отстав по дороге от отца. Назад в Волчий Яр ей нельзя, но в Круглодолье не знают о ней ничего дурного – ни про Нечая, ни про Ракитана. Можно просто сказать: мол, отец умер, осталась я полная сирота, приютите меня, родня же. Не прогонит ее родной брат бабки по матери только за то, что уродилась ростом с бортевую липу!

— Благо тебе буди за ласку и заботу, – с усилием выговорила Горыня, – но только мне надобно завет исполнить…

— Какой-такой завет?

— Бабка моя, как в путь меня снаряжала, велела идти к ее родне. К чему мне твоим сестрам на шею садиться, когда у меня кровная родня есть. «Старый вуй» и вся чадь его.

— Не приживешься ты в той чади! – с жалостью ответила Затея.

— Почему это? – Горыня с вызовом взглянула на нее, но в груди похолодело от уверенности в голосе Затеи.

— Проклятье на тебе! – прошептала Затея, наклонившись к ней через стол, хотя они были здесь только вдвоем. – Знаешь, откуда самые сильные чародейки берутся?

— Откуда? – с опаской спросила Горыня.

— Из тех дочерей, что своими родителями прокляты!

— Я не проклята! – воскликнула оскорбленная Горыня и чуть не вскочила, но вспомнила, что это отцов поминальный стол.

— Твоя мать умерла, когда тебя рожала – это ли счастье? Зима твоя восемнадцатая кончается, а кто тебя замуж взял? Чуют люди, злой судьбы опасаются.

Горыне вспомнился сбежавший жених – Нечай ее попрекал этим. Сам предпочел уйти в чужие люди, лишь бы не связываться с нею…

— И тот парень, – Затея хитро прищурилась, будто насквозь видела ее мысли, – что ты прямо на павечернице кулаком насмерть убила. Отчего тебя родной отец решил в Волынь свезти да в челядь продать? Это ли не проклятье? Поди к той родне бабкиной – и она не за тридевять земель, раньше или позже и дотуда дойдут вести. Не будет тебе там доброй жизни с такой долей.

— Вовсе не кулаком… – прошептала Горыня, в растерянности от того, что Затея, оказывается, так много знает.

Откуда? Наворожила? Куды невидимые нашептали? Вспомнилось, как в первый день, пока Ракитан был еще в себе, Затея кормила его толокном, поила зельями, хлопотала. А Горыня не всегда сидела в избе. Отец мог ей рассказать. Он ведь был и по-своему хитер, и прост, как дитя: ища сочувствия, поверил Затеиным ласковым речам, льстивым глазам, и рассказал ей всю повесть о неудалой своей дочери.

— Не будет тебе жизни в той родне! – внушала ей Затея. – А у нас – иное дело. Мы сами не очень-то счастливые, – она вздохнула и подперла щеку рукой; Горыня взглянула ей в глаза и увидела в них, чуть ли не впервые, искреннее чувство – печаль и тоску. – Мне самой от роду счастья не было. И у меня ведь мать умерла, пока я еще и косу не плела, да мой отец был не чета твоему. Твой-то тебя одну лелеял, а мой через месяц новую жену привел! Ох и приняла я горя от мачехи! Что ни год – у нее дитя, а я их ночами качай, пеленки стирай, следи за ними! Мне десяти лет не было, меня уже зимой на прорубь гоняли их пелены и сорочки замаранные стирать! А кормили – кусочек хлебушка, с мою ладошку, дадут на весь день, и живи как знаешь! Летом хорошо – кореньев можно набрать, рогоза, сныти, заболони сосновой, высушишь тайком на солнышке, истолчешь, водой разведешь – вроде и сыта. Зимой худо мне приходилось. Да и мачеха все шпыняла меня – боялась, объем ее воронят. Померла она, своя же злоба ее удавила – а пеняли на меня, болтали, я ее извела, черным глазом сгубила… Хорошо, нашлась одна добрая душа…