Книга В полночь упадет звезда, страница 63 – Елизавета Дворецкая

Затея осеклась, и Горыня снова насторожилась. До этого она было пожалела Затею, порадовалась, что хоть от мачехи отец ее саму избавил – хоть и не ради любви к дочери, а из опасений новой неудачи.

— И сестре моей, Добронравушке, не легче пришлось, – Затея перешла на другое. – В девках было ей веселое житье, самая красивая была и бойкая, а как замуж вышла, тут и узнала горе! Не муж у нее, а лютый волк, никакой воли ей не дает, со двора не выйди, слова не скажи… Работой тяжкой морит с утра до ночи! Что не так – бьет нещадно! И решили мы – пойдем жить к старшей нашей сестре, Лунавушке. Теперь и настала пора. Пойдешь с нами – будешь счастливо жить, уж мы тебя не обидим, былым горем не попрекнем.

Горыня только вздохнула, не отвечая. На уме у нее был вопрос: откуда у Затеи эти две сестры? Только что же рассказывала про свое сиротское бытье. Дети от мачехи младше нее, а она себя называла младшей из трех – может, это дочери ее родной матери? И когда она горе горевала, они уже были замужем?

В мыслях была путаница. Перед глазами еще стоял огонь отцовой крады, от волос и одежды веяло запахом смертной гари. Требовалось время, чтобы разобраться, есть ли у нее еще надежда на место среди людей.

— Ну, не спеши, отдыхай! – Затея встала и по-матерински погладила ее по голове. – Утро вечера удалее, завтра еще потолкуем. Выпей вот нивяницы и спать ложись.

Она вынула из печи один из тех небольших самолепных горшочков, в каких заваривала зелья. К запаху и вкусу бледно-желтого отвара нивяницы примешивался еще какой-то, незнакомый, но Горыня сейчас хотела одного: заснуть и обо всем забыть, хоть немного отдохнуть от горя, тоски и неизвестности.

— Ложись на лавку, – Затея сама раскатала ей два постельника на том месте, где еще утром лежало тело Ракитана. – Отдохни как следует, будет тебе на полу-то ютиться.

Горыня улеглась, натянула на плечи кожух, а ноги Затея укрыла ей какой-то старой вотолой. Впервые за много дней Горыня была сыта, и хотя голова по-прежнему побаливала, все существо ее сладко предвкушало блаженство отдыха в тепле. Горести исчезли, сменившись каким-то вязким безразличием, но она была ему рада, как передышке от постоянной утомительной боли.

И едва успев все это осознать, Горыня заснула.

Холодные пальцы коснулись ее лица. Прошлись по чертам, будто угадывая – та или не та. Рука была жесткая, крупная, мужская.

— Затея! Затея! – прогудел низкий глухой голос. – Слышишь ли меня?

Как из-под земли…

Горыня сознавала, где она находится – в Затеиной избе. Непроглядная ночь, она лежит на лавке, где еще вчера лежало тело отца… и спит. Или нет?

— Затея! – снова позвал голос над самой ее головой. – Спишь ли ты?

Это он. Отец. Он пришел… вернулся из пепла крады, чтобы…

Сердце обрывалось от холодного ужаса, руки и ноги застыли. Будто льдом сковало жилы, по всему телу разлилась судорожная боль. Что ему надо? Добрые мертвецы не приходят. А если уж пришел, то хоть будь он твой отец или брат родной, добра от него не жди.

Горыня не так чтобы удивилась. В этом лесу, в этой избе она не ждала ничего доброго ни от кого и ни от чего. Обернись вдруг ложка в руке змеей, а хлеб во рту камнем – она и тому бы не удивилась.

Но вот случилось самое худшее.

Холодная, крепкая как железо рука взяла ее за горло и немного сжала. Не настолько сильно, чтобы перекрыть дыхание, но довольно, чтобы дать понять – она может это сделать.