Книга Янтарный след, страница 227 – Елизавета Дворецкая

О Имир! О великий Один, бог преображений! Столь много у него ликов и воплощений, что порой ему приходится наносить смертельные удары самому себе, в надежде, что в будущем это принесет пользу миру! Надеюсь, пророчества его не обманут, ведь боль от этих ран он испытывает уже сейчас.

О погребении Бальдра и попытках вызволит его из-под власти Хель известно достаточно. Я знала, что из этого ничего не выйдет – Одину необходимо было переправить Бальдра в мир смерти, чтобы обеспечить его возрождение в нужный срок, и он это сделал. Все это заняло немало времени, а потом наступили последствия, которых он, возможно, и не предвидел.

После внезапной гибели Бальдра и Хёда в Асгарде царило уныние. Даже те, кто мало о чем задумывались, поняли главное: в Асгард явилась смерть. Она забрала лучшего из нас, стрела Хёда пробила стену нашего бессмертия, и когда-нибудь, когда настанет срок, черная бездна поглотит всех нас. Асы были рождены для бессмертия, они привыкли к этой мысли, и то, что им тоже когда-то придется погибнуть, возмущало их, как разрешенное убийство, от которого они бессильны защититься – а они не привыкли к чувству бессилия. Везде гудели гневные разговоры – асы хотели знать, кто тому виной.

Кружили слухи, будто это Локи вложил в руки бедняги Хёда ту стрелу и сам за него прицелился. Стараясь отвлечь внимание от себя, он выдумал другую причину бед: дескать, Один, наш верховный владыка, разгневал судьбу тем, что ради своей похоти занялся сейдом – женским искусством, да еще и переодевался старухой! И вот живые доказательства – возмущенная Ринд и бойкий малец Вали.

Об этих разговорах мне рассказали мои братья – как-то вечером они явились ко мне сразу оба, Улль и Фрейр. Когда-то в незапамятные времена – меня еще не было на свете, а значит, мир и вправду был очень молод, – веселое летнее море увидало на берегу целые россыпи золотого песка, сверкавшего на солнце. Восхищенное этой красотой, море устремилось туда, катило волны, ласкало песок, играло песчинками, несло ему в дар самые красивые ракушки, плело ему венки из водорослей, мягкими светлыми волнами посылало тысячи и тысячи поцелуев. Разнеженная земля приняла его ласки – и так, от любви теплого моря и золотого песка, родился Улль, сын Сив и моего отца, Ньёрда. Самый старший из его детей, он появился на свет зимой, а мы с Фрейром – летом. Оба мои брата родились с солнечным сиянием внутри, но только у Улля оно мягкое, приглушенное, а у Фрейра – яркое, сильное. Они поделили год между собой: Уллю, как старшему, досталась зимняя половина, а Фрейру – летняя. Лицом они непохожи, но оба очень хороши. Волосы Улля молочно-белые, густые и струятся, будто пряди метели; лоб невысокий, черты правильные и твердые, глаза серовато-синие, как зимний вечер. Солнечного сияния в нем на первый взгляд и не видно, но если приглядеться, то начинаешь различать, как оно легко-легко сочится сквозь кожу. Взгляд у него замкнутый, почти равнодушный, но каждая женщина без конца готова вглядываться в эти глаза, надеясь растопить их холод, разжечь в них искру влечения. Улль малообщителен и жить предпочитает совсем один. Его жилье – Тисовые Долины – и не палаты вовсе, а огромная роща из могучих, кряжистых тисов. Их раскидистые кроны уходят куда-то к верхним небесам и там смыкаются, так что внизу царит полутьма и душистая прохлада. Иные из них так толсты, что сами похожи на просторный дом, и в их стволах живут многочисленные духи – наши родичи-ваны. Но только такие, кто не склонен к болтовне и суете, таких Улль не терпит. Когда на иглистых ветвях созревают красные ягоды, они светятся, как тысячи маленьких красных глаз. Улль не очень любит, когда к нему туда приходят, и мы стараемся его не тревожить. Ведь чтобы Фрейр все время мог так сиять, кто-то должен собирать для него силы.