Книга Великое расширение, страница 50 – Рэйчел Хэн

Па не ответил. Он прикрыл ладонью глаза и отвернулся.

А Боонь понял, что Па плачет, и, осознав это, сам закрыл глаза. Мучаясь от неловкости, он быстро скрылся в доме. Словно жидкий страх потек по его венам. Он долго стоял возле двери, слушая, как тихо переговариваются Па с Дядей. А Бооню хотелось побежать к Ма, сказать, чтобы она остановила мужчин, но Ма мучилась от пищевого отравления и сейчас спала. Мальчику строго наказали ее не тревожить. Вскоре голоса сделались совсем неразборчивыми. А потом и вовсе стихли.

Па вошел в дом. Его лицо казалось непроницаемым. А Бооню захотелось, чтобы отец обнял его. Но он лишь спросил:

— Что, Па?

Па опустился на корточки и положил руки на плечи А Бооню. Ладони у отца были липкие от соли. А Боонь глубоко вздохнул, втягивая знакомый, спокойный запах отца, пряча его в памяти.

— А Боонь, слушай внимательно, – начал отец.

Боонь сглотнул слюну и кивнул.

— Завтра мы с Дядей пойдем к японцам. Выйдем рано утром, раньше, чем Ма встанет.

Руки А Бооня налились тяжестью. “Раньше, чем Ма встанет”.

Па продолжал говорить: когда Ма проснется, она подумает, что он вышел в море или отправился с Дядей по делам. А Боонь не должен рассказывать ей про их сегодняшний разговор. Если Ма спросит, пусть скажет ей, что Па ловит рыбу.

А Боонь не кивнул, но и головой не покачал.

— Дядя прав. Ма болеет, нечего ее беспокоить. Мы с Дядей сходим, все уладим. Она и не заметит, как мы вернемся.

Па просит его соврать Ма. Ма, которая лежит всего в нескольких шагах от них, в спальне, держась за больной живот.

— Боонь, ясно тебе или нет? – Па заговорил более настойчиво.

А Боонь посмотрел на измученное лицо отца. Белки глаз были не белыми, а желтыми, с красными прожилками, черные зрачки расширились. Грудь у А Бооня болезненно сжалась, и он кивнул. Ладно, скажет. Сделает все, о чем попросит отец.

Па хмуро улыбнулся.

— И Хиа тоже не говори, ладно?

— Ладно, – пообещал А Боонь.

Они вернулись разбирать рыбу. Жизнь быстро стала такой, какой была до сих пор, какой навсегда должна была остаться. Вот неумолимое солнце за тусклыми облаками, вот широкое серое море, так прекрасно блестящее, что глазам больно. Вот по грязи пробираются крабы, вот клонится, трещит и вздыхает мангровый лес. А Боонь трудился, а с крыши взмыло в небо облако чирикающих птиц. На горящем полотнище неба они пикировали вниз и кружили, единое облако, единый организм, словно проплывающая сквозь огонь стая сардин.

На следующее утро, когда А Боонь проснулся, солнце уже встало, а Па дома не было. Мальчик надеялся застать его, но накануне они ловили рыбу дольше обычного, и усталое тело предало его.

На столе Па ждал его обычный завтрак: маленькая синяя миска, в которой – А Боонь знал это – лежат три яйца всмятку, рядом бутылочка из тыквы с соевым соусом, густым и черным, и щербатая жестянка с мелко молотым перцем.

— Твой Па ушел спозаранку, а мне не сказал, – сказала Ма.

Хотя муж еще не вернулся, она все равно приготовила ему завтрак.

А Боонь старался не смотреть в глаза матери. Обещание тяготило его.

— Поешь за отца, сынок. Давай, уже все остыло. – Ма махнула рукой, подзывая его к столу.

А Боонь почти видел отца: вот он сидит тут в посеревшей майке и штанах из холстины. Локти на коленях, острые лопатки выступают, когда Па наклоняется к столу. А Боонь напомнил себе, что Па скоро вернется. Они с Дядей где-то распишутся и вернутся. Формальность, только и всего.