Книга Великое расширение, страница 60 – Рэйчел Хэн

Вот поэтому они и спешили увидеться с учителем Чи А. И хотя А Боонь так толком и не понял, какой помощи от них ждут, Сыок Мэй настаивала, и он, пусть неохотно, согласился.

Сыок Мэй вскочила:

— Пошли, Боонь. – И стала проталкиваться к дверям автобуса: – Простите, простите, простите, тетенька.

— Ты куда? – удивился А Боонь.

— Дяденька! – крикнула Сыок Мэй. – Дяденька, откройте дверь!

Водитель не ответил. В его кабинке висели густые клубы сигаретного дыма.

— Дяденька!

— Сядь! – рявкнул он. – Еще до остановки не доехали.

— Да мы на месте стоим. Выпустите нас, мы пешком дойдем.

— Сядь, – повторил он, – хватит!

Но Сыок Мэй не желала садиться. Она забарабанила кулаками по двери.

— Выпустите нас! – кричала она.

А Боонь смущенно протискивался к ней. Ему казалось, что все на них смотрят и осуждают за невоспитанность и дурные манеры. Однако пассажиры поддержали Сыок Мэй:

— Выпусти! Выпусти! Выпусти!

Вот она, волшебная способность Сыок Мэй подчинять себе толпу, та самая, которую А Боонь впервые заметил много лет назад, в сельской школе, когда мальчишки в классе принялись высмеивать учителя Чи А. Помимо привычной гордости, А Боонь ощутил укол страха: власть Сыок Мэй распространялась теперь не только на детей, и кто знает, чем это обернется в новом мире, который лишь начал приобретать очертания?

Раздраженно крякнув, водитель уступил. Двери автобуса открылись, пассажиров обдало волной жара, а вдали послышалось пение.

— Мэй, ты уверена? – снова спросил Боонь. Они еще могли вернуться.

Но Сыок Мэй уже спускалась по ступенькам, не слушая его. Толпа пассажиров снесла ее в сторону, девочка оглянулась и помахала рукой, словно подбрасывая мячик.

— Боонь, давай быстрей!

И он, как всегда, последовал за ней.

Сейчас, в шестнадцатилетнем возрасте, Сыок Мэй по-прежнему, как и в детстве, заплетала волосы в косы. Мягкие черты лица заострились, на смену полной луне пришла убывающая, а глаза сверкали ярче, чем прежде. Если Сыок Мэй так и осталась миниатюрной и невысокой, то А Боонь сильно вытянулся, ноги смахивали на длинные тонкие ветви дерева, которому всегда хватает воды. В детстве она была выше его, но теперь он перерос ее на голову и ловил себя на том, что во время разговора наклоняется, словно чтобы лучше расслышать, хотя Сыок Мэй говорила громко и внятно.

После окончания войны прошло пять лет. Учитель Чи А вернулся к ним в школу, А Боонь и Сыок Мэй возобновили занятия, в семействе Ли по-прежнему ловили рыбу, чистили ее, сводили концы с концами и выживали. Жизнь во всех ее проявлениях возвращалась в прежнее русло. Сперва на А Бооня это действовало благотворно, и он знал, что остальные чувствуют то же, что и он. После неустроенности и лишений военных лет они вернулись к привычному укладу, ели сытнее, ходили без страха по улицам и подчинялись высокомерным ан мо – от всего этого делалось легче. Удивительно, как быстро люди, пережившие войну, возвращались к прежним ритмам. В семье печалились из-за того, что у Па нет могилы, что они не обмыли его тело и не достали из пепла погребального костра останки костей. И все же горе, когда-то жесткая веревка, душившая их при каждом движении, со временем превратилось в мягкую нить, почти незаметно вплетенную в ткань их жизни.

Тем не менее, как ни удивительно, с течением лет все сильнее становилось ощущение, будто мир вокруг ненастоящий. Сёнан-То прекратил свое существование, однако страна, пришедшая ему на смену, выглядела зыбким миражом, тревожным отражением самой себя. Их кампонг был прежним, но в то же время не был, он стал непостоянным – тем, что однажды прекратит свое существование. Война доказала, что это так и есть. Боонем овладело беспокойство. Оно зарождалось в пальцах ног – теперь они больше не знали покоя. Потом беспокойство поднималось к коленям, и Ма с ума сходила от злости, когда А Боонь, сидя за столом, дергал ногами. Причиной этого был не страх и не нервозность, а набравшая силу энергия, стремление к… Он и сам не знал к чему.