Книга Великое расширение, страница 57 – Рэйчел Хэн

Но многие так и не отвыкли от заведенных привычек. Услышав нежданный стук в дверь, люди по-прежнему прятали дочерей подальше. При появлении человека в форме, будь то ан мо или местный, спины сгибались в поклоне. Японские флаги сложили и бережно убрали в коробки из-под печенья – на случай, если история изменит ход и понадобится вновь доказывать свою преданность. Даже когда жизнь потекла дальше – когда дома возвели заново, алтари в память об убитых детях убрали, а шрамы и ожоги скрыли под длинными рукавами, – даже тогда память о минувших четырех годах не поблекла. Нестираемым пятном въелась она в остров. Спеша отстроить уничтоженное, люди слышали протяжный, призрачный зов мертвецов. Кровь их впиталась в плодородную красную почву – почву, которая обнажалась, когда ее поддевали лопатой, закладывая фундамент нового дома, или когда детские руки разрывали ее после дождя в поисках червяков.

Что же до А Бооня, то он, как и его ровесники, быстро повзрослел и в восьмилетнем возрасте стал мужчиной. После исчезновения Па главой семейства формально стал Хиа, однако из-за неуемного темперамента толку в бытовых делах было от него намного меньше. Война выявила не лучшие его качества, Хиа сделался резким и задиристым, словно озлобленная собачонка, которую посадили на цепь в конуру. Он то и дело ввязывался в уличные драки с японскими солдатами и приходил домой с переломанными костями. Ма часто плакала, уверенная, что рано или поздно его прикончат, но Хиа, как ни удивительно, выжил.

А Боонь же погрузился в привычную серьезность и задумчиво молчал, но теперь это молчание приносило пользу. Это он сидел рядом с Ма, когда та сетовала на Хиа и его беспокойный характер, это он до поздней ночи помогал Дяде заделывать в лодке пробоину, из-за которой они могли того и гляди лишиться пропитания. Когда японские солдаты, пришедшие с обыском и забравшие украшения Ма и часы Па, спросили его, где отец, А Боонь четко и внятно ответил:

— Умер, сэр. – Он произнес это, даже не вздрогнув, хотя остальные домочадцы съежились от страха.

Солдаты были обескуражены: этот мальчишка, сам на вид полутруп, – просто грубиян или редкий дурак? Решив, что верно последнее, японцы рассмеялись и покинули их дом. “Умер, сэр, – передразнивали они, уходя. – Умер, сэр, умер”.

Японские грузовики с ревом колесили по прибрежным дорогам, из кузовов торчали стволы винтовок, будто сама растительность таила в себе угрозу, и, возможно, потому острова вели себя непредсказуемо. Они появлялись и исчезали, иногда внезапно вырастая перед лодкой Дяди и А Бооня и растворяясь в густом тумане. Рыба тоже попадалась странная. В сетях находили сиреневых раздутых окуней, треххвостых креветок, кальмаров, полностью заросших щупальцами. А Боонь никогда не забудет, как однажды они вытащили жутковатую, извивающуюся зубатку, на первый взгляд самую обычную, но, как позже выяснилось, безглазую и безротую.

Возможно, все изменилось из-за страха, которым пахла кожа рыбаков. А возможно, из-за стекающей в море крови убитых.

Несмотря на это, А Боонь с Дядей продолжали выходить в море. Голод заставлял утроить усилия – пускай даже острова давали хороший улов, они никогда не знали, удастся ли продать рыбу на рынке или ее отберут японцы. Как и многие дети в кампонге, А Боонь рос костлявым, с землистого цвета кожей, голод стал его неразлучным другом. Мальчик с радостью принимал его мучительные приступы, его цепкую привязчивость и постоянное головокружение. После смерти отца, в которой А Боонь винил себя – ему нужно было отговорить Па, предупредить Ма, чтобы та его остановила, – ему полагалось быть сильнее, чтобы защитить семью. Он считал, что заслужил страдания. Нередко он отдавал свою скудную порцию рисового отвара Хиа, говоря, что не голоден, хотя в животе урчало.