Книга Великое расширение, страница 93 – Рэйчел Хэн

— Не в этом дело, – сказал учитель Чи А. – Мне просто жаль, что я не увижу твоего ребенка.

Он сообщил, что уезжает, поднес руку к лицу и тронул металлическую дужку очков.

Уезжает. Это означало одно: он уйдет в джунгли Северной Малайи, где остатки повстанческих отрядов до сих пор ведут борьбу. Многие считают их глупцами. Война закончена, ан мо победили. В результате жестоких атак на повстанцев, насильственного переселения жителей кампонгов и жесткого контроля над ними те почти прекратили снабжать повстанцев продовольствием и лекарствами. Ан мо постепенно уничтожили основные силы сопротивления. Тем не менее в джунглях еще остались небольшие группы бойцов, отказывающихся признавать поражение. К этим группировкам и собирался примкнуть учитель Чи А. Для того, кто уходил в джунгли, обратной дороги не было. Тех, кто пытался сбежать, повстанцы казнили. Только так они могли предотвратить появление шпионов и предателей в своих и так поредевших лагерях.

Сыок Мэй зажмурилась.

— Когда вы уезжаете?

— Завтра.

Неужели она обречена терять любимых людей? Или она сама виновата? Что, если она неосознанно выбирает тех, кто покинет ее?

— Но ваше самочувствие… – начала она.

Он поднял руку, заставляя ее замолчать. В этом жесте она узнала своего прежнего учителя, властного и решительного.

— Я не старик, – отрезал он. В голубом отсвете экрана его глаза жутковато блестели.

Сыок Мэй смотрела на дряблую кожу у него на шее, на темное пятно на подбородке – эта язва никак не желала затягиваться. Борьба убивает его, но кто она, чтобы возражать? Ни просить его остаться, ни говорить, что боится за него, Сыок Мэй не могла.

Вместо этого она прежним ровным тоном спросила:

— Повстанцы разбиты. Что вам там делать?

— А здесь что? – отозвался учитель Чи А. – Ждать, когда опять арестуют? С га-менами грызться? Месяцами гнить в тюрьме?

Он был прав, за ним открыта охота, и власти не успокоятся, пока не заставят его замолчать навсегда, не сломят его. Но Сыок Мэй хотелось крикнуть: “Ради меня. Ради моего ребенка”. Она все еще не привыкла к мысли, что у нее будет ребенок. Глупо, но она успокаивалась, когда представляла, как учитель Чи А учит ее малыша читать и писать – как когда-то ее.

— Нет, лучше быть рядом с теми, кто борется.

Сыок Мэй молчала. От слов учителя Чи А ей сделалось стыдно. Она мыслит как мещанка, отказывается видеть великое. Но неужели любовь – это мещанство?

— Как там А Боонь? – уже мягче спросил учитель Чи А.

— Хорошо. – Комок в горле никак не желал исчезать.

— Передавай ему поклон. И его маме.

— Он… – Сыок Мэй запнулась, – он будет крестным.

Учитель Чи А помолчал.

— Хорошо, – ласково проговорил он, – он всегда будет о тебе заботиться.

На глаза навернулись слезы.

— Возможно, все закончится, – сказала она, – может, через пять-десять лет вы, учитель, увидите моего ребенка. Когда мы победим и снова заживем свободно.

— Да, возможно, – ответил учитель.

Они умолкли. На экране дрались двое воинов. Лучшие друзья вцепились друг другу в глотки по приказу правителя, уверенного, что отдавать подобные приказы – его священное право.

Уехав, родители Сыок Мэй оставили совсем немного: три мешка риса, фотографию Сунь Ятсена в рамке и изящное инкрустированное зеркальце, умещавшееся в ладони. Рис, разумеется, давно кончился, фотографию Сунь Ятсена сожгли во время войны, потому что боялись, что ее найдут японцы. Зеркальце Сыок Мэй всегда носила с собой. Ей приятно было думать, что в отполированном стекле осталась частица ее матери.