Книга Общество самоубийц, страница 128 – Рэйчел Хэн

Лия опять высунула язык и собралась облизать другую ладонь, но вдруг оглянулась. Мать все еще прощалась с гостями, которые толпились у входа, собирая пакеты с подарками для поздравлявших Лию детей и завязывая шнурки, и посреди всего этого хаоса он умудрился проскользнуть незамеченным.

Отец стоял у входной двери. Его живот распирал мокрую рубашку, пальто висело на согнутой руке. Нос блестел ярче обычного, а по вискам сбегали струйки пота.

Лия испытала непонятное чувство: ей очень хотелось побежать к нему, прыгнуть в объятия, уткнуться лицом в его массивную грудь и одновременно — спрятаться, забраться под стол и уползти подальше.

Но отец так внимательно и странно смотрел на нее, что Лия замерла. Не шевелилась и, кажется, не дышала. Потом до нее дошло, что она сидит с открытым ртом и высунутым языком, который нацелен на перемазанную кремом ладонь. Она опять попалась — отец увидел, как она ест ядовитый торт. Тогда почему же он не закричал, не подбежал к ней, чтобы остановить? Лия начала сомневаться, что торт действительно ядовитый, а поведение отца ее не на шутку озадачивало.

И все равно попасться было стыдно. Она смущенно закрыла рот, опустила руку. А потом во взгляде отца промелькнуло что-то озорное и веселое. Что-то, от чего она снова высунула язык и поднесла пальцы ко рту, но на всякий случай — очень медленно, чтобы у него был шанс остановить ее, если торт все-таки ядовитый.

Но он просто смотрел. Он не остановил ее, не закричал. У Лии вдруг заныло в животе, словно внутри разверзлась пропасть — крема больше не хотелось. Сладость внезапно показалась ей тошнотворной — надо выплюнуть все скорей, прополоскать рот водой. Лия заплакала.

Он подоспел в одно мгновение — прежде, чем мать успела обернуться на ее плач.

Почему ты плачешь? Девочка моя, именинница моя. Ну же, не плачь.

Он обнимал ее загорелыми руками, сильными и надежными, как деревья. Лия смотрела на крошечные черные волоски, покрывавшие его руку — она давно заметила, что до запястья эти волоски не доходят, — на нежную складку с внутренней стороны локтя. Такое знакомое чередование волосков и голых островков, ничуть не похожее на безупречно чистую золотистую кожу матери, на которой не видно даже пор.

Ну тихо, тихо, хватит.

Она вдыхала запах отца, аппетитный и острый, как разрезанная луковица — Лии удавалось ее понюхать в тех редких случаях, когда мать готовила традиционные блюда. Она прижалась головой к его груди, липкие руки уцепились за его шею, и крем смешался с потом, пропитавшим его рубашку.

Когда Лия оторвала лицо от влажной ткани и открыла глаза, почти все гости ушли. Их тихо выставила мать — спасибо, что пришли, все было чудесно, она просто устала, вы же знаете, как это бывает с детьми, — а теперь она быстро поднимала с пола флажки и серпантин. В рвении матери Лия безошибочно узнала гнев. У нее тоскливо заныло в животе, и она с испугом подумала, что опять натворила дел. Каких именно дел, она пока не знала, но плотно сжатые губы матери — ни с чем не перепутаешь! — сигналили о какой-то ее оплошности.

— Ну привет.

Лия подняла голову, и доброе лицо отца немедленно заставило ее забыть про грядущие неприятности. Наконец-то он тут, наконец она видит знакомые складки двойного подбородка, плоский широкий нос, пронзительные глаза, вмятинки на левой щеке, которые ее завораживали, — она не знала больше никого, у кого были бы такие удивительные ямки на коже. Это из-за прыщиков, рассказывал отец. У него была плохая кожа в молодости, то есть поры иногда воспалялись, превращаясь в красные наполненные гноем холмики, а потом они лопались, и после них оставались ямки. Лия никогда не видела прыщика.