Книга Ковчег Иуды, страница 97 – Андреас Грубер

— «Жертвам турецких войн», — прочёл Филипп. — «Во время первой осады Вены в 1529 году турецкие полчища хлынули и в эти края. Грайн-ам-Гебирге тяжело пострадал от турецкого нашествия. Церковь была частично разрушена, приходской дом уничтожен полностью. Тогдашний священник попал в руки врагов и был убит. Лишь Ханс Кацингер разгромил неприятельские войска, разбившие лагерь между Винер-Нойштадтом и Нойнкирхеном, до полного истребления…» — Он передёрнул плечами. — Бр-р. Мрачное местечко.

Сабриски поёжилась.

Прямо перед ними церковь словно вырастала из самой земли — низкая, изломанная, с эркерами и глухо пристроенной ризницей. Колокольня из грубого неоштукатуренного кирпича завершала облик древнего строения. Лишь медные водостоки под ветхой деревянной кровлей казались сравнительно новыми.

— Я промокла до нитки. Пошли.

Ей хотелось поскорее со всем этим покончить. Она распахнула тяжёлую деревянную дверь и нетерпеливо махнула Филиппу, всё ещё задержавшемуся у памятной доски.

Холодный ветер со свистом пронёсся над рядами могил, взметнув палую листву.

Они вошли в церковь. Филипп встряхнулся, как мокрый пёс, и откинул назад волосы. С гривой до плеч, высоким лбом и эспаньолкой он и впрямь походил на художника.

— Пить хочется до смерти. — Он вытащил из кармана фляжку.

— Убери, — прошипела она. — Мы в церкви.

— И что?

Он неохотно сунул фляжку обратно в пальто.

Сама Сабриски не была религиозна, но и у неё хватало такта не прикладываться к выпивке в храме. Она прошла мимо чаши со святой водой и двинулась между рядами скамей.

Внутри церковь казалась куда просторнее, чем снаружи. Здесь пахло известняком и свечным воском. Кадильницы свисали с потолка на длинных цепях, пропитывая влажный воздух густым, терпким запахом.

Скамьи пустовали. Лишь в центральном проходе стоял сгорбленный старик в чёрной сутане. Он перебирал чётки и внимательно разглядывал Сабриски и её спутника.

Обычно Сабриски плохо угадывала возраст, но тут почти не сомневалась: этому человеку было далеко за восемьдесят. Лицо его избороздили глубокие морщины, редкие волосы были белы как снег, лоб покрывали старческие пятна, а уголки рта и мешки под глазами тяжело обвисли, как у сенбернара.

— Отец Сахмс? — спросил Филипп. — Уделите нам минуту?

Священник слегка склонил голову.

— В шесть начинается месса.

— По вторникам? — удивился Филипп.

Священник улыбнулся снисходительно, как улыбаются человеку несведущему.

— Вода поднимается. Ливни не прекращаются. Уже семь дней бушует стихия, ведомая рукой, перед которой человек бессилен. Это месть. Это проклятие. Это Божий расчёт. Одной мессы в день теперь недостаточно.

— Прямо библейский потоп.

— Вижу, вы человек образованный. — Отец Сахмс подошёл ближе и протянул руку.

Сабриски заметила, что при ходьбе одна нога у него подламывается, словно давно отнялась. Слишком горд, чтобы взять трость, — подумала она.

— Полагаю, вы пришли сюда не за Божьим покровом. — Он посмотрел на них снизу вверх водянистыми глазами; левое веко у него подёргивалось. — Чем могу быть полезен?

— Мы видели снаружи памятную доску. Неужели церковь и правда настолько старая? — спросил Филипп.

Сабриски была рада, что разговор взял на себя коллега. Обычно за словом она в карман не лезла, но в церковь, должно быть, не заходила уже лет тридцать и теперь чувствовала себя неловко. Наверняка священник видел по её лицу, что с куда большим удовольствием она осталась бы снаружи.