Книга Измена на Первом Курсе, страница 44 – Мира Лаверн

— Я отказалась, — произнесла она.

— После того, как Марк не разрешил.

— Раньше.

— Но не ушла.

Она прижала пакет к груди.

— Я понимаю, что ты меня ненавидишь.

— Нет.

— Нет?

Двери лифта открылись.

— Чтобы ненавидеть, нужно тратить силы. У меня их нет.

Я вошла.

Катя не последовала.

Когда двери закрывались, я заметила в пакете те же ореховые батончики, которые покупала Никите.

Меня затошнило.

Ночью я открыла сценарий.

Документ с условиями лежал рядом.

Я прочитала его ещё раз.

Потом сценарий.

Первая сцена без главной реплики выглядела пустой.

Двое людей стоят возле общежития.

Мокрые.

Уставшие.

С чемоданами.

Он забирает её сумку.

Она поправляет его воротник.

Они обещают, что справятся.

Что останутся вместе.

Что город ничего не изменит.

Я выделила диалог.

Удалять не стала.

Открыла комментарий и написала:

«Ложь».

Потом зачеркнула.

«Наивность».

Тоже не подошло.

Наконец написала:

«Страх».

Я всегда считала эту сцену счастливой.

Теперь увидела другое.

Двое восемнадцатилетних людей приезжают в город и сразу начинают обещать, что ничего не изменится.

Почему?

Если они так уверены, обещание не нужно.

Значит, уже боятся.

Не города.

Себя.

Я переписала первую реплику героини:

«А если мы станем другими?»

Ответ героя долго не получался.

Сначала:

«Не станем».

Ложь.

Потом:

«Тогда познакомимся заново».

Слишком красиво.

«Главное, не потерять друг друга».

Слишком похоже на прежнее.

Я закрыла ноутбук.

Через минуту открыла.

Написала:

«Мы ведь заметим?»

«Что?»

«Если начнём меняться».

Герой отвечает:

«Конечно».

Просто.

И страшно.

Потому что зритель будет знать: не заметят.

Я отправила сцену Марку в два часа ночи.

Через минуту пришёл ответ:

«Работает».

Я написала:

«Ты не спишь?»

«Монтирую другой проект».

«В два ночи?»

«Творческая профессия».

Я хотела спросить, жалеет ли он о предложении.

Вместо этого отправила:

«Условия остаются».

«Да».

«Все».

«Да».

«Без импровизаций с прикосновениями».

«Соня, да».

Мне стало стыдно.

Словно я сама превращала обычную съёмку в нечто интимное.

«Хорошо».

Он ответил:

«Это согласие?»

Я смотрела на вопрос.

Если нажать «да», пути назад станет меньше.

Съёмка с другим человеком.

С Марком.

Переписанная история.

Никита наверняка будет смеяться.

Люди решат, что я мщу.

Катя подумает, что я хочу вызвать ревность.

Но если сказать «нет», останется только версия Никиты.

Он уйдёт.

Фильм закроется.

История, которую я написала ещё до его измены, исчезнет вместе с ним.

Я ответила:

«Это согласие продолжить проект. Не больше».

Марк:

«В документе так и написано».

Я:

«Ты специально меня бесишь?»

«Иногда».

Впервые за несколько дней я улыбнулась.

Сразу почувствовала вину.

Будто не имела права.

Закрыла чат.

Легла.

За стеной было тихо.

Первую пересъёмку назначили через два дня.

Арсений настоял, что раньше невозможно:

— Мне нужно понять, как одновременно быть оператором, помощником режиссёра и человеком, который не убьёт Марка штативом.

— Ты просто снимаешь, — сказал Марк.

— А кто проверяет твой кадр?

— Монитор.

— Монитор не скажет, что ты стоишь как человек, которого задержали за кражу кабеля.

— Ты скажешь.

— Именно. Значит, режиссирую.

Я пришла раньше.

Марк уже переодевался в аппаратной.

Не в буквальном смысле. Снял куртку и менял тёмную футболку на светлый свитер, который подходил по цветовой гамме к старым кадрам.