Книга Завтра, завтра, завтра, страница 150 – Габриэль Зевин

— А теперь, значит, вы уверены в серьезности ваших отношений?

— Ты так говоришь, словно серьезные отношения – заразная болезнь!

— Про серьезность отношений говоришь ты, а не я!

— Говорю! Но не таким мерзким тоном!

— Но теперь, значит, вы уверены в серьезности ваших отношений? – с нажимом повторил Сэм.

— Да, уверены.

Солнце немного переместилось на небе, и Сэм больше не расплывался в белесой дымке. Сэди свирепо уставилась на него, но, как обычно, увидела перед собой не двадцатисемилетнего усатого мужчину, а маленького больного мальчика. Сердце Сэди мгновенно растаяло, и она смягчилась. Нет ничего проще, чем ненавидеть мужчину. Нет ничего сложнее, чем ненавидеть маленького мальчика, притворяющегося мужчиной. Даже если этот мужчина небрежно и равнодушно, сквозь зубы цедит слова, хмурит брови и сурово, словно ребенок, готовый мужественно выпить горькое лекарство, сжимает рот. Она уже встречала у него такое выражение лица – давно, в больнице, когда пришла его навестить после операции, а он не заметил, как она вошла в палату. Его застывшие от боли глаза, не мигая, смотрели в одну точку, рот безвольно приоткрылся, прерывистое дыхание сбилось. Несколько мгновений она не верила своим глазам. Куда делся Сэм? Куда он пропал? И что это за потусторонний, незнакомый ей человек? И вдруг Сэм очнулся и, будто актер, натянувший привычную маску, вновь стал прежним Сэмом. Он улыбнулся и задорно крикнул: «А вот и ты!»

— Должен признать, – лениво протянул Сэм, – я нисколько не удивлен, что он запал на тебя. Он давно положил на тебя глаз. Хотел пригласить тебя на свидание еще тем летом, когда мы засели за первую часть «Итиго». А я ему сказал, что ты не жалуешь таких парней, как он. Получается, я ошибся. Странно…

— А что, если это я на него запала? – воинственно спросила Сэди, хотя и чувствовала, что не стоит развивать эту тему.

— Не выйдет. Он для тебя слишком скучный. – Сэм пожал плечами, словно «скучность» Маркса была само собой разумеющейся. – Поэтому он и меняет возлюбленных как перчатки. Люди быстро наводят на него скуку, но лишь потому, что скучен он сам.

— Ну и мерзавец ты, Сэм! – не вытерпела Сэди. – Как смеешь ты поливать Маркса грязью, когда он тебя чуть ли не на руках носит!

— Грязью я его не поливаю. Я просто констатирую факт.

— Никакой это не факт. И иногда констатировать факт – все равно что поливать грязью!

— Помнится, в Гарварде у нас был курс «Герои и боги: концептуальное представление образов героев и богов эллинистической цивилизации», который мы для краткости обозвали «Боги для убогих». Так вот, знаешь, какая часть «Илиады» нравится ему больше всего?

— Не знаю, мы с ним «Илиаду» не обсуждали, – буркнула Сэди, унимая нарастающее в ней раздражение.

— Самая последняя наискучнейшая часть! Бла-бла-бла, «так погребали они конеборного Гектора тело»^[6]. Гектор не чета Ахиллесу, от Гектора скулы от скуки сворачивает. А Маркс – вылитый Гектор. Не человек, а тоска зеленая.

Маркс, легок на помине, вошел во дворик.

— Об чем речь? – радостно воскликнул он.

— О последней части «Илиады».

— Так это же моя любимая часть!

— Почему она у тебя любимая? – спросила Сэди.

— Потому что она совершенная. «Конеборный Гектор» – как звучит, а? А еще его называют «укротителем коней». По-моему, укрощать коней – достойнейшее занятие. Получается, не обязательно быть богом или королем, чтобы доблестно умереть. Достаточно быть обычным укротителем коней.