Книга На переломе веков, страница 110 – Алексей Фирсов

— Нам не нужно везти их в Россию, Жозеф, — я бросила взгляд на виднеющиеся вдали серые крыши Тюильри, где послезавтра должна была решиться моя судьба. — Мы просто вернем их туда, где им самое место. У нас в Сен-Жермене слишком много пустых полок. А дом без книг — это просто холодные камни.

Я решительно зашагала обратно. Париж был прекрасен, книги были куплены, а мой разум был холоден и ясен. Я была готова к встрече с Наполеоном.

Глава 64. Тюильри, пророчество и гнев Императора

Тяжелые колеса моего экипажа мерно стучали по парижской брусчатке, приближаясь к дворцу Тюильри. Я сидела, выпрямив спину, затянутая в строгое, но безупречно элегантное платье из темно-синего лионского шелка. На шее тускло мерцала нить отборного жемчуга — единственный допустимый сегодня компромисс между вдовьей скромностью и аристократическим достоинством. Напротив, застыв как изваяние в своем лучшем парадном сюртуке, сидел Жозеф.

Глядя на приближающиеся серые фасады дворца, я не могла избавиться от призраков прошлого. Тюильри. Последняя золотая клетка королевы Марии-Антуанетты перед Темплем и гильотиной. Я вспоминала её смех в Версале, вспоминала юного принца Шарля, которого мне удалось вырвать из этого кровавого водоворота. И вот теперь в этих стенах, где когда-то плакали обреченные Бурбоны, вершил судьбы мира новый властелин.

Мы въехали во внутренний двор. Прием гражданских лиц и просителей был зоной строжайшей ответственности Министерства Дворца, которым железной рукой управлял великий маршал Жерар Дюрок. Всё здесь было подчинено жесткому, почти военному регламенту.

Едва мы переступили порог, нас встретил дежурный префект дворца — Préfet du Palais. Он сверил мое имя со списками тех, кому Наполеон лично одобрил аудиенцию, учтиво кивнул и попросил Жозефа остаться в ожидании, а меня провел в первую приемную.

Антикамера гудела от сдерживаемого напряжения. Здесь ждали своей очереди министры, генералы и дипломаты. Но мое продвижение было быстрым. Меня передали с рук на руки дежурному камергеру — Chambellan de jour. Это был родовитый аристократ, возможно, из тех самых вернувшихся эмигрантов, облаченный в ослепительный, богато расшитый золотом парадный мундир.

Он жестом попросил меня следовать за ним к массивным двустворчатым дверям. Непосредственно у входа в Большой кабинет Наполеона застыли стражи — дворцовые усье (Huissiers d'appartement). В своих зеленых фраках, красных жилетах и со шпагами на перевязи они казались ожившими статуями. По едва заметному знаку камергера усье синхронно, с легким поклоном физически распахнули передо мной высокие двери.

— Графиня Воронцова! — торжественно и звонко объявил камергер, вводя меня в кабинет.

Двери за моей спиной бесшумно закрылись. Я осталась один на один с человеком, который кроил карту Европы.

Наполеон сидел за огромным рабочим столом, заваленным картами и документами. Когда я вошла, он оторвал взгляд от бумаг и, вопреки протоколу, поднялся мне навстречу. Он указал на кресло по другую сторону стола, предлагая мне сесть, и лишь затем опустился на свое место.

Я внимательно смотрела на него. Он разительно изменился. Тот пылкий, худой, длинноволосый генерал Бонапарт, каким его запомнили после итальянской кампании тысяче семьсот девяносто шестого года, исчез. Передо мной сидел погрузневший, коротко остриженный мужчина с тяжелым, властным взглядом. В нем больше не было юношеского огня — теперь это была холодная, расчетливая энергия абсолютной власти.