Книга На переломе веков, страница 121 – Алексей Фирсов

Я молча отпила еще чаю.

-Лоренция-ассистентка авантюриста именовавшего себя графом Калиостро.Она дала показания,что в 1779 году вы предсказали дату смерти и ему и князю Потемкину.С точностью до дня. Я потрясен ,мадам.

-А вот они мне поверили сразу,сир.

Легкая судорога пронеслась по лицу императора.

Он встал, давая понять, что аудиенция закончена. Когда я уходила, он даже не обернулся.

Когда я вышла во двор, Фуше уже ждал меня у кареты. Он не задал ни единого вопроса, но я видела, как он внимательно следит за моей реакцией. Позже, когда я уже была в своем особняке, ко мне прибыл его адъютант. Это был не приказ об аресте, а список новых правил.

Гвардейцы исчезли от ворот, но я знала — теперь слежка будет невидимой. Я стала для Наполеона «слышащей будущее», запертой в его личном пространстве.

Вечером, сидя в кабинете, я открыла ящик стола. Записала подробности разговора.

Он не арестовал меня, потому что боялся признать свой страх. Не отпустил, потому что не мог отказаться от власти над тем, что не понимал.

Я подошла к пустому стеллажу, где скоро должны были появиться новые книги, и коснулась дерева. Я была достаточно близко, чтобы слышать шепот грядущих катастроф, и достаточно крепко заперта, чтобы этот голос не прозвучал без его позволения. Партия продолжалась.Теперь я перестала быть птичкой в клетке,а стала птичкой на веревочке,привязаной за ногу.

Глава 70. Дивиденды Аустерлица и приюты для забытых

Февральские недели потекли в странном, обманчиво спокойном ритме. Военные караулы у ворот нашего особняка в Сен-Жермене растворились, сменившись вежливой, тихой, но абсолютно тотальной слежкой агентов Жозефа Фуше. Каждый визитер, каждая доставленная корзина с овощами и каждая строчка в моих письмах теперь фиксировались невидимой полицейской машиной Империи. Наполеон сдержал слово: я стала «гостьей», чья золотая клетка была размером со всю столицу.

Однако в этой удушливой атмосфере тотального контроля мой гарнизон преподнес мне сюрприз, от которого дух захватило бы даже у матерого биржевого спекулянта XXI века.

В одно из ненастных утренних часов Жозеф вошел в мой кабинет, плотно притворив за собой тяжелые дубовые двери. В руках он нес не привычную стопку хозяйственных счетов, а увесистый портфель из тисненой кордовской кожи. На его обычно бесстрастном, строгом лице играла едва заметная тень горделивого удовлетворения.

Он подошел к столу и бережно выложил передо мной аккуратные пачки банковских обязательств, векселей и депозитных расписок Банка Франции.

— Что это, Жозеф? — я с любопытством отложила перо. — Мы решили выкупить весь соседний квартал?

— Это результаты нашей декабрьской операции, мадам, — тихо, понизив голос до шепота, ответил управляющий. — Когда в начале зимы до Парижа докатились первые слухи о наступлении русско-австрийских войск, а в городе началась финансовая паника... вы помните тот день, когда толпы штурмовали банки, требуя размеменять бумажные деньги на золото?

— Разумеется помню. Франк тогда летел в пропасть.

— Именно, — кивнул Жозеф, и в его глазах блеснул холодный огонек идеального финансиста. — Обладая вашей абсолютной уверенностью в том, что кампания закончится грандиозным триумфом Бонапарта именно в первые дни декабря, я позволил себе пойти на рассчитанный риск. Пока весь Париж в ужасе сбрасывал акции, государственные облигации и банковские билеты за бесценок, ожидая краха Империи, я пустил в ход наши венские векселя Ротшильдов. Через надежных подставных поверенных я скупал обесценившиеся бумаги Банка Франции буквально за треть их номинала.