Книга На переломе веков, страница 131 – Алексей Фирсов

Я немедленно поднялась навстречу. Вопреки своему обычному правилу принимать гостей сидя, я сама пересекла гостиную, чтобы приветствовать его с высочайшим почтением, подобающим не столько его должности, сколько его невероятному, изощренному уму.

— Князь, — я глубоко присела в реверансе. — Мой дом почтен вашим визитом.

— Сколько лет пронеслось, мадам... — голос Талейрана звучал тихо, с той обволакивающей мягкостью, которой он вершил европейскую дипломатию. — Как сон... Целая эпоха, залитая кровью и вином.

Он медленно оглядел гостиную, задержав взгляд на восстановленной лепнине потолка и портрете кисти Давида над камином.

— Кажется, это было вчера, — с легкой, едва уловимой ностальгией произнес он. — Здесь, в этой самой комнате, я, совсем еще молодой и дерзкий аббат, играл в карты с вашим покойным супругом, графом Воронцовым. Я проигрывал ему ливры и впитывал его дипломатическую мудрость. Он был редким человеком, мадам: умел молчать так красноречиво, что собеседники сами выдавали ему все свои тайны.

Я предложила ему руку и провела в тихую нишу эркерного окна, подальше от любопытных глаз маршалов и ушей агентов Фуше. Прасковья бесшумно поставила перед нами два бокала старого, согретого теплом камина коньяка.

Мы долго говорили о прошлом. Талейран мастерски обходил острые углы, вспоминая блестящие приемы Версаля, остроумие философов и ту особую, утраченную сладость жизни, которую, по его собственным словам, знали лишь те, кто жил до тысяча семьсот восемьдесят девятого года.

Но я понимала: главный дипломат Европы никогда не наносит визиты вежливости просто ради ностальгии. Каждый его жест был рассчитанным ходом.

Наконец, сделав маленький глоток коньяка, Талейран поставил бокал на подоконник. Его пальцы мягко погладили полированную слоновую кость трости.

— Мадам, — его тон неуловимо изменился, став серьезным и сосредоточенным. — По праву старого друга вашего мужа я пришел дать вам совет. Призываю вас к предельной, абсолютной осторожности.

Я внимательно посмотрела на его бледное лицо.

— Мой салон ломится от гостей, князь. Мои приюты спасают солдат. Чего мне опасаться?

— Именно этого, — Талейран чуть наклонился ко мне. — Весь Париж очарован вами... и напуган одновременно. Вы стали загадкой, которую невозможно решить. Вы раздаете миллионы с легкостью королевы, вы предсказываете маршалам короны, вы смотрите на нашего венценосного повелителя с состраданием, от которого у него закипает корсиканская кровь. Но запомните истину, которую я усвоил за годы революции: страх не рождает ничего хорошего. Ни в толпе, ни в кабинетах монархов.

— Но я пленница Императора, Шарль, — тихо ответила я, назвав его по имени, как в старые времена. — Я в золотой клетке. Я не могу уехать ни в Петербург, ни в венское поместье. Он закрыл для меня границы.

Талейран усмехнулся — горько и бесконечно цинично.

— В том-то и состоит главная проблема, Анна Николаевна. Вы злите его каждый день фактом своего существования. Вы являетесь живым упреком его всемогуществу. Но расстаться с вами он не может.

Князь переложил обе руки на набалдашник трости и посмотрел мне прямо в глаза:

— Наполеон — раб своей собственной звезды. Он боится отпустить вас, потому что думает, что вместе с вами уйдет часть его удачи, или что вы отдадите свои знания русскому царю Александру. Но держать рядом пророка, который знает дату твоей смерти и падения твоей империи — это пытка для самолюбия. Сейчас он терпит, потому что побеждает. Но при первой же серьезной неудаче, при первом же сбое в его гигантской машине, этот страх перерастет в ярость. И тогда ни газеты, ни любовь генералов вас не защитят.