Книга На переломе веков, страница 56 – Алексей Фирсов

С этого момента мой покой закончился.

На меня обрушилась лавина забот. Я отдала в распоряжение сибирской родни целое гостевое крыло особняка и немедленно вызвала лучших французских модисток с Большой Морской.

Процесс превращения сибирских барышень в столичных нимф оказался не из легких. Когда мадам Жюли принесла эскизы платьев в модном «нагом» стиле ампир — с завышенной талией, короткими рукавами и глубоким декольте, — Вера Никитична всплеснула руками, а девочки залились краской от шеи до корней волос.

— Матушка Анна Николаевна! Да как же это! — в ужасе шептала Наташа, прижимая к груди кусок легчайшего полупрозрачного муслина. — Срамота-то какая! У нас плечи совсем голые будут! Мы же замерзнем насмерть, да и кавалеры засмеют!

— Кавалеры не засмеют, милая моя. Кавалеры глаз не отведут, — со смехом успокаивала я племянниц, веля портнихам снимать мерки. — В Петербурге никто не танцует в шерстяных платках. А чтобы не замерзнуть, я подарю вам лучшие кашемировые шали.

С Верой Никитичной хлопот было не меньше. Затягивать её дородную, привыкшую к простору сибирских просторов фигуру в столичные корсеты было задачей, требующей инженерного подхода. Но модистки справились.

И вот, спустя неделю, мы выехали в свет вчетвером.

Я, в строгом, переливающемся бархате; необъятная Вера Никитична в темно-бордовом шелке, обвешанная привезенными из Сибири крупными изумрудами; и две девочки в воздушных белых муслиновых платьях, похожие на нежных лебедей.

Первые несколько минут на балу у Нарышкиных Наташа и Вера стояли, вцепившись друг в друга, дичась яркого света тысяч свечей, открытых платьев и грохота оркестра. Они испуганно жались ко мне. Но петербургские кавалеры не знали пощады к такой свежей красоте.

Уже ко второму танцу их робость как рукой сняло. Их приглашали кавалергарды, гусары, молодые дипломаты. Кружась в вальсе и веселой мазурке, девочки расцвели. От их первоначального стеснения не осталось и следа. Они смеялись, кокетливо поправляли локоны, стреляли глазками и ловили восхищенные взгляды с такой естественной грацией, словно родились не в заснеженном Тобольске, а в самом центре Парижа.

А я... я сидела на банкетке вдоль стены.

Мой статус хозяйки политического салона и сорокалетней богатой вдовы отводил мне место среди старых фрейлин, строгих шаперонов и матрон, привезших своих дочерей на «ярмарку невест».

Я смотрела, как Наташа легко кружится в руках молодого офицера, и вдруг почувствовала легкий, неожиданный укол... зависти.

Да, у меня были миллионы. У меня была тайная власть над умами , у меня был страстный гусар Денисов и знания из двадцать первого века. Но у этих девочек было то, чего я больше никогда не смогу купить или вернуть. У них была беззаботная, чистая молодость. Они танцевали, не думая о том, что кавалер может быть шпионом Аракчеева. Они смеялись, не зная, что через несколько лет этот мир будет разрушен наполеоновскими войнами. Они просто жили.

А я сидела рядом с Верой Никитичной и вполуха слушала её бесконечную, неспешную трескотню.

— ...И представляешь, Аннушка, куницы нынче в цене совсем упали, — вещала сибирская родственница, обмахиваясь веером, который казался игрушечным в её большой руке. — Купцы в Тобольске совсем совесть потеряли! Я им говорю: где ж это видано, за такого соболя такие копейки давать? А дорога-то, дорога! Трясло нас на тракте за Уралом так, что я думала, душу Богу отдам. Ямщики пьяные, снега по грудь... Но ничего, выжили! Глянь, Аннушка, а вон тот драгунский поручик-то как на нашу Верочку смотрит! Уж не жених ли будет?