Книга Сказания о ёкаях, страница 112 – Анастасия Гор

Кёко не сдержалась и оглянулась, хотя пообещала себе этого не делать. Конечно, никаких огней хондзина или города позади не ждало – оттуда на неё воззрился только дремучий, звенящий от мороза лес. Он обступал её со всех сторон, как разбойничая шайка, – ещё немного, и загонит в угол. Где-то вдалеке, со стороны гор, протяжно выли хондосские волки, которых, как читала Кёко в газетах, прозвали «людоедами» и которых уже двести лет не удавалось истребить, настолько могучими те были. Молясь всем известным богам, чтобы о ней тоже в следующем выпуске газет не написали, Кёко продолжила идти, безжалостно задушив желание повернуть назад.

— Сколько ещё? – спросила Кёко, покосившись на цукумогами. Даже его витражные крылья с узором, складывающимся в человеческое лицо, запотевали и зябко дрожали. Он зазвенел монотонно, ровно так же, как звенел в ответ на каждый её вопрос, и на сей раз указал крылом не вперёд, а вниз.

На снегу показались отпечатки кошачьих лап, а рядом – следы человеческие.

— Слыхал, как старуха та визжала? «Моя тележка, моя тележка!» Клянусь, ей эта рухлядь дороже сына. Пускай валяется с пробитой головой, страшнее ведь, что её капуста по склону катится!

— Люд и впрямь нынче чудной пошёл. Но главное, что не нищий. Заметили, как много богатеев развелось? Процветает-то Идзанами при нашем славном сёгуне! Дайте, боги, ему долгих лет жизни! Хоть он и пытается всячески нас изжить.

— Да куда ему! Подумаешь, пару новых законов придумает или посадит в префектуры новых даймё. Таким большим птицам рыбы на глубине не видать. Занырнём куда-нибудь ненадолго и переждём, коль волны и вправду поднимутся… Главное, чтобы всегда было кого ограбить.

— Выпьем же за это! Ха-ха!

«Лгунья! Или же просто слепая дура!» – вспыхнула Кёко невольно, вспоминая слова хозяйки хондзина: «Один путешествует, один-одинёшенек!»

Вот только отнюдь не один голос услышала Кёко, едва успела переступить через следы и протиснуться между растущими впереди соснами, а сразу целое множество. И все как на подбор: хриплые, грубые, пропитые. Мужские. Кёко нашла своего преступника, а вместе с ним, похоже, и его друзей.

Всего их было десять.

Столько Кёко, по крайней мере, насчитала голосов, притаившись за кустами. Пушистый снег и мягкие сапожки из кроличьей кожи скрадывали её шаги, а темнота – силуэт, но даже один сухой надломанный сучок, затесавшийся под ногой, легко мог её выдать. Пытаясь придумать что-нибудь получше, вместо того чтобы так рисковать, Кёко задрала голову и увидала пятнистую сову, глазеющую на неё с ветки жёлтыми глазами. Кёко расценила это как приглашение – и отличную идею. Из-за зарослей ежевики, колючих и занесённых снегом, всё равно толком было ничего не разглядеть, кроме разве что длинных горбатых теней с огненными языками костра. Зато с верхушки дерева, на которую Кёко забралась за считаные секунды, ухватившись за ветку и потеснив сову, вид открывался дивный – сразу на всю поляну.

Сапожки пришлось оставить в снегу, утеплённую зимнюю накидку – тоже, чтобы не зацепилась и не порвалась. Кёко карабкалась медленно и осторожно, вонзала ногти в заиндевевшую кору, чтобы не соскользнуть, и старалась не издавать ни звука. Сосновые иголки кололись сквозь кимоно, но зато прекрасно прятали. Она притаилась там, на ветке, опустившись на неё животом и вытянувшись, как слишком большая снежная кошка, и незаметно свесила голову, наблюдая.