Книга Сказания о ёкаях, страница 121 – Анастасия Гор

«Тёплый… Такой тёплый».

До этого мгновения Кёко даже не замечала, насколько сильно замёрзла.

— Да что ты с ней играешься?! – закричали им хатамото-якко. – Прирежь её уже и присоединяйся к нам! А то без тебя всё саке допьём.

— Ну же, – прошептал вдруг на это разбойник-лис не им, а Кёко, и дыхание его, струящееся откуда-то через маску, тоже тёплым было, почти раскалённым, как жар трескучего поблизости костра. – Совсем скоро эти дураки поймут.

— Что? – растерянно моргнула Кёко.

Лис цокнул языком и там, за прорезями, наверняка закатил глаза. А затем вдруг наконец-то отпустил Кёко, и ей даже не пришлось для этого бить его наотмашь. Он просто отпустил нагинату с одного конца и толкнул её так же, как до этого толкалась она, только в грудь и не так сильно, как мог бы. И всё же Кёко не устояла и, чтобы не приземлиться в сугроб навзничь, упала вместо этого на одно колено. Девять разбойников, сидящих вокруг огня, напряглись и снова встали. Только когда за спиной у Кёко хрустнула ветка и, повернувшись, она увидела вспыхнувшие в темноте разноцветные глаза, то поняла, как близко к Мио благодаря тому толчку очутилась и что именно это хатамото-якко пришлось не по душе. Всего-навсего пара кэнов их теперь разделяла, и даже то, что разбойник-лис снова принялся наносить один удар за другим, не могло ей по-настоящему помешать.

От этого и прошлых его слов Кёко ощутила укол подозрения. Но кто она такая, чтобы не пользоваться столь щедро подаренным ей шансом, будь он подарком по глупости или же из хитрого расчёта? Даже одержи Кёко победу над одним лисом, ей всё равно предстояло победить ещё девять его друзей.

«Одна оммёдзи, как ни крути, с таким не справится, – признала наконец она. – А ошейник у Мио деревянный… Так близко, чтобы разрубить, не подберусь, но мне это и не нужно – хуже для дерева, чем лезвие, разве что огонь».

И, перенеся вес Тоцука-но цуруги в одну руку, второй она выдернула амулет из-за пояса, тот самый, где иероглиф «Озарение» с иероглифом «Пламя» тесно сплетался, – и метнула его в Мио, позволяя ветру унести бумажную ленту. Та загорелась уже на лету: как бы Кёко ни старалась, использовать талисманы без прикосновения она до сих пор не выучилась. Потому молилась лишь, чтобы офуда раньше времени не погас, чтобы успел пристать к ошейнику Мио на её выгнувшемся горле и там, вместе с ошейником, сгорел.

Так оно и получилось.

Деревянный ошейник охватило пламя. Мио взревела, зажмурилась, ради освобождения терпя ожог. Запахло жжёной шерстью и талым снегом.

— Из кого ты там собирался перчатки сделать? – спросила Мио у разбойника в маске буйвола. Тот выронил свою тыкву-горлянку, когда отделившаяся от темноты фигура высотой с собаку вдруг увеличилась до размеров льва и, вывалив наружу раздвоенный язык, с разбегу вгрызлась ему в лицо.

— Демон! Демон! – продолжал кричать он, даже когда от половины его головы ничего не осталось. Только окровавленный рот продолжал вопить и хлопать.

— Бакэнэко! – завопил разбойник-олень, обнажая со звоном меч. – Никакой это не цусимский леопардовый кот, идиот!

— Хорош драться с девкой! – гаркнул разбойник-енот, нечаянно наступивший на свою биву и переломивший её пополам, пока все остальные неумело махали катанами, пытаясь отогнать от себя Мио, которая, закончив с одним и оставив от него лишь недоеденную половину торса, уже кинулась к другому. – Помоги нам убить зверя!