Книга Сказания о ёкаях, страница 149 – Анастасия Гор

— Так и есть. Привычны. Не мононоке они испугались.

— А чего тогда? Нас?

— Почти, – ответил Странник и посмотрел на Кёко снисходительно, придерживая на плече ремешок. – Меня.

Кёко помолчала немного, оглядываясь по сторонам. Если кто-то на них и глазел, как предвещал Кира, то делал это через щели в окнах собственных домов: из некоторых, если приглядеться, действительно торчали птичьи клювы или светились жёлтые глаза с узкими зрачками. Но сами их обладатели не показывались, тут же ныряли в глубь домов и плотно запирали двери, стоило Страннику хотя бы мазнуть по ним взглядом.

— Старейшина Кира напуганным мне не показался… – пробормотала Кёко.

— Он просто вежливый. Или глупый. Слишком рано стал старейшиной, поэтому пока несведущ. Это только кошки бесстрашные да наглые настолько, что и на медведя бы полезли, окажись у того их блюдце с молоком, – с мягкой улыбкой спокойно пояснил Странник. Но то ли чувство такое возникло из-за чрезмерно тихих мест, в которых и шорох казался гулом, то ли его голос действительно дрогнул. – Те ёкаи, кто немного поумнее – то есть кто не кошки, – ждут, когда я обернусь собой и проглочу их заживо. Ногицунэ нигде не жалуют.

«А того, кто своим примером научил их поедать лисье мясо и породил весь вид, и подавно», – закончила за него Кёко.

— Подумаешь, – фыркнула она. – Дзикиники вообще-то мертвечину жрут, а ямауба как та, что печать снять помогает, – детей и даже младенцев. Основательница их деревни, эта Тамамо-но Маэ, и вовсе самого микадо, сына солнца, погубила! Надеюсь, ёкаи и друг от друга в таком случае шарахаются тоже.

Странник улыбнулся ей криво, а затем она моргнула – и оп! – там, где за спиной у Странника до этого висел лишь деревянный короб, веером раскрылись семь хвостов. Тут же со всех сторон, из соломенно-дощатых минок и даже торговых лавок, тоже пустых, защёлкали перегородки и замки. Кёко не поняла, показал ли Странник хвосты нарочно или просто не справился с собой, но, судя по ухмылке, произведённый эффект ему понравился. Один пушистый кончик погладил Кёко по плечу, будто и её пытался напугать тоже, но она даже не дёрнулась. Не посмела. Ласковым с ней любой из семи хвостов был – и, когда гладил, делился невысказанной тоской.

Её рука сама собой взялась за руку его.

Странник глянул вниз, на осторожно, почти поверхностно сцепленные, будто невзначай, пальцы. Ничего ей не сказал. Но и руку тоже не вырвал, и держаться за него Кёко вдруг стало как-то очень уж удобно, словно он незаметно раздвинул пальцы, чтоб её ладонь надёжнее в его легла и – вспотевшая, похолодевшая от того, что вся кровь прилила к щекам, – точно уже назад не выскользнула.

Так они и шли вместе. Рассматривали если не живых ёкаев, то статуи, их изображающие – цуру, точно как тот, что приютил их, тоже юноша с драгоценными камнями вместо глаз в покрывале из перьев, вырезанных в белом камне; тануки с корзинкой бамбуковых стеблей и в шляпе-сугэгасе; высокий человек в ламеллярном доспехе, но клювом птичьим вместо носа и толстыми складками на лбу; раскрытый зонт – видимо, каса-обакэ^[87]; заяц в кимоно с оленьими рогами и, наконец, лисицы – сразу множество, с разным количеством хвостов и разного цвета. Последние собирались ближе к центру поселения, расставленные как указатели, и каменными хвостами подметали рощу кленовую и невероятно красную, почти кровавую, будто ноябрьский момидзи^[88] здесь так и не прошёл. Деревья стояли полукругом, замёрзшие ягодные заросли – малины, ежевики, шелковицы – уходили в глубь рощи, пуская туда одну-единственную тропу, выложенную угольно-чёрным камнем. Дома держались на расстоянии не меньше десяти кэнов от рощи, и Кёко с удивлением обнаружила, что то и есть центр поселения – не рыночная площадь, как в обычных деревнях, не замок и не крепость, а остров высокого багряного леса.