Книга Сказания о ёкаях, страница 156 – Анастасия Гор

— Так ты правда не к могиле Тамамо-но Маэ ходил?.. А куда тогда? Что это?

— Бальзамы. Для тебя. Выменял на шляпу у мудзина^[91], – произнёс он и добавил, когда Кёко приподняла брови: – Барсуки считаются лучшими врачами среди ёкаев, отменно чуют травы и быстро их лапками замешивают, поэтому бальзамы у них всегда свежайшие. Уж точно свежее, чем у Якумото.

— Фу! – скривилась Кёко. – Не напоминай!

— Давай. – Странник махнул головой на плоский камень, потянул её туда за локоть, усадил и принялся расставлять на его краю скорлупки. – Раздевайся.

— Что? – моргнула Кёко. – Ссадина у меня вообще-то на щеке…

И щека эта уже горела так, будто к ней приложили раскалённую сковородку только-только после жарки кацудона. Горло дёрнулось, слюна скопилась во рту и стала вязкой. Кёко потёрла костяшками пальцев порез под глазом, оставленный Соей и его нагинатой, но Странник остался непоколебим:

— Бальзамы не для ссадины, а для укусов. Я знаю, что укусил тебя тогда, в хондзине. Мне нужно посмотреть и обработать. Лисья слюна может одинаково что лечить, что заражать – зависит от того, в каком настроении лис. А я тогда, после кражи короба, в настроении был весьма прескверном… Так что спусти-ка кимоно с плеча.

«Так он и вправду всё-всё, что с Диким лисом в хондзине было, помнит? – осознала Кёко вдруг. – И вправду то не другая его личность, а он сам…»

Когда Странник нависал над ней, расставив руки по обе стороны от камня, спорить было бесполезно, даже немного страшно. Возможно, потому что глаза его после вчерашнего так и не посветлели – теперь не нефрит, а скорее оникс с зеленоватыми прожилками. Клыки обычно виднелись, лишь когда он улыбался, но сейчас даже с прикрытым ртом заметны были. Рисунок кумадори изменился. Снова. Маленькие чёрточки пересекали веки, как у некоторых кукол, каких Кёко иногда на прилавках заморских торговцев в городах видела; линию ресниц подводил цвет близкий к чёрному, завиваясь возле уголка в маленький цветок. Хотелось стереть его большим пальцем, как слезу, а к губам своими приложиться, чтобы подарить им свой розовый цвет вместо лилового.

«Соберись, соберись, соберись!»

Кёко никогда прежде подобных мыслей о Страннике не допускала – вернее, не впускала их в себя, всегда позволяла им мимо скользить, как змеям по траве, – и для того, чтобы вдруг начать о таком думать, время было явно неподходящее. Она снова глянула на вершину водопада, над которой волновались облака, а затем на Странника, который волновался тоже, притоптывая в ожидании, когда она ослабит пояс. В конце концов Кёко сделала это и позволила жёлтой ткани соскользнуть с плеча.

Там уже не болел, но всё ещё светился под фарфорово-белой кожей багряный серп от лисьих зубов. Кровь запеклась по краям и в глубине борозд и теперь напоминала грязь. За время их пути Кёко раны не трогала – боялась побеспокоить, решила, что коль не ноют, значит, и опасности нет, лучше позволить им зажить спокойно. Но Странник так не считал. Нахмурился, едва завидев, и отклонил назад голову. Глаза, что были тёмными, стали ещё темнее. Он до того редко позволял эмоциям брать над ним верх, что Кёко почти не узнавала их у него на лице. Впервые видела, чтобы он сводил брови, морщил нос и сжимал челюсти одновременно, прежде чем за первым бальзамом потянуться.