Книга Сказания о ёкаях, страница 157 – Анастасия Гор

— Разве у тебя в коробе нет таких же? – спросила Кёко, чтобы занять чем-нибудь тишину, в которой, она боялась, её грохочущее сердцебиение услышать можно. – Зачем было к тануки ходить?

— Бальзамы тануки с моими не сравнятся, – просто и честно признал он, что тоже было на него не похоже. – Они намного лучше. А ты заслуживаешь лучшего.

Отчего-то Кёко показалось, что они не только о бальзамах говорят.

Тот, что полынно-зелёный и совсем жидкий, как древесный сок, оказался прохладным и терпким. Кёко намотала спущенный край кимоно на кулак, удерживая под грудью вместе с дзюбаном, отвернула голову и подставила Страннику голое плечо, а вместе с тем – изгиб длинной шеи, которую он когтями задумчиво, неторопливо обвёл там, где снова дёрнулось её горло. Бальзам, зачерпнутый из маленькой скорлупки пальцем, растёкся по ране, и Кёко вздрогнула. Она даже от зимы вокруг, притупленной чарами, но всё же морозной, так мурашками не покрывалась, как в миг, когда Странник наклонился и вдруг на её шею деликатно подул. Кёко скосила на него глаза и чуть назад не завалилась. То ли тёплый тугой хвост, то ли сильная рука придержали её под поясницей. Снег на берегу, казалось, начал таять.

— Болит, когда вот так касаюсь?

— Г-хм, нет, совсем нет…

— А вот так?

— Тоже нет, – прохрипела Кёко. Снег таял не иначе как от жара, что излучало её лицо.

— Не горит? Нет зуда, жжения или пощипывания?

— Со мной всё хорошо.

— Хм, значит, этот бальзам подходит. Хорошо. Можно тебя ещё кое о чём спросить?

— Разумеется.

— Ты разочарована?

Что бы он ни делал – лизал её, кусал, хватал или обнимал, – Кёко постоянно цепенела, отворачивалась, притворялась, будто то пустяк, и терпела молча, не важно, млела ли на самом деле в тот момент или тряслась от страха. Впервые, пожалуй, она так резко повернулась.

— О чём ты? – не поняла она, и Странник пояснил так же спокойно, как до этого о бальзамах говорил:

— Разочаровал ли я тебя?

Кёко снова замолчала, искренне недоумевая. Ведь ей даже в голову не приходило, что…

— Разочароваться в тебе? – повторила она, как нечто чужеродное для её языка, не осмысляя, а просто имитируя непонятный ей набор звуков. – С чего бы это? Почему? Конечно нет!

Когда во время их совместных странствий Кёко спрашивала у него что-то недалёкое – «А раз ты пищу на вкус не чувствуешь, может, я больше не буду готовить и ты будешь есть её сырой?» или «А те грибы, которыми мы на площади торговали, значит, были тем самым, ну…», – он смотрел на неё ровно так же, как сейчас. Языком не цокал, но словно бы хотел, думая: «До чего нелепое дитя!» Быть может, Кёко и впрямь была нелепой, но она давно перестала быть ребёнком. Спущенное кимоно натягивалось на судорожно вздымающейся груди, бёдра округлыми давно стали – накодо сказали бы нечто вроде «Самое то, чтобы рожать детей!», – и плечи её идеально подходили для того, чтобы их не только кусать, но и целовать. Однако дело было даже не в её зрелом теле, а в том, сколько шрамов прибавилось на нём и синяков. На душе следы тоже были – от каждого мононоке, от каждой их истории, неизменно жестокой и горькой. Так что Кёко ничуть не сомневалась в тех словах, что произнесла, глядя Страннику в лицо почти с вызовом:

— Ты меня никогда не разочаруешь, Ивару. Ты навеки мой единственный учитель-лис.