Книга Сказания о ёкаях, страница 169 – Анастасия Гор

Птичий народ оказался первым, с кем Кёко познакомилась лично, потому что дома их, похожие на гнёзда намного больше, чем хижина Киры, находились высоко-высоко над землёй среди камфорных деревьев, наколотые прямо на ветки или подвешенные, как куколки тутовых шелкопрядов. Сами птицы тут же повыглядывали и свесились к ней, гомоня без умолку о чём-то, да всё не о том. Любопытные чёрные глазки, как пуговицы на чиновничьих рукавах, блестели и совсем не моргали, будто на Кёко таращились набитые перьями жуткие пугала. Далеко не все виды птичьих были изящны, как цуру. Кёко, вспоминая рассказы деда после кувшинчика саке, смогла отличить среди них басана – он больше всех на петуха походил: с синим хвостом, красным гребнем и клювом, из которого муслиновый дым, как из трубки, вился и сыпался огонь. Карасутолкались рядом – вороны с крючковатыми лапами и чёрным оперением, как метёлки торчащим из-под поношенных одежд, какие носят ямабуси^[95].

Кёко невольно задумалась, бывал ли её дедушка в подобных местах. Он говорил, что «с ёкаями можно как тосо^[96] пить, так и заливать им раны после встречи с ними», а значит, первое он наверняка так или иначе делал. Да и второе, вероятно, тоже. Возможно, до Кёко среди таких демонических толп только он и их предки оказывались, ещё когда люди и ёкаи жили бок о бок и никто из них не отстраивал высоченные каменные фонари, чтоб оградиться. Возможно, Кёко первая за долгое время. Возможно, Кёко даже последняя. От этой мысли её распирал какой-то неуёмный детский восторг, пускай лишь маска и стояла между ней и тем, чтобы в этой деревне умереть.

— Вы, случайно, не видели ноппэрапона в маске чёрного лиса? Или в маске о́ни… В любой маске, в общем, много их у него всяких разных. Нет?.. Ладно, спасибо.

— А кто ты такая, девочка? – спросила её женщина с неряшливым пучком сиреневых волос на макушке после того, как Кёко и ей свой вопрос задала, который задавала каждому встречному, кто казался хотя бы толику дружелюбным и у кого не щёлкали бы четыре ряда зубов или клешни.

Примечательным в женщине с пучком, однако, была не причёска, а сама голова, что не примыкала к туловищу и раскачивалась на длинной извивающейся шее, похожей на осьминожье щупальце. Кёко имела неосторожность слишком близко подойти к её тележке с дагаси, чтобы посмотреть, какие же сладости там продают, отчего выстроилась за ними целая очередь. Все конфеты оказались слеплены из крахмала и зерна – словом, такие же дешёвые сладости, как те, которыми торговали в любом мало-мальски населённом городе. Только здесь их валяли не в сахаре, а в чёрном перце и червях. Кёко аж передёрнулась, а потом, когда очередь ёкаев начала на неё озираться, занервничала. Торговка с длинной шеей сразу же это заметила:

— Сердечко колотится, как у поросёнка, когда я бросаю его на доску ещё живым, но уже без ножек. Говорят, ты подружка Дикого… Далеко не каждый ёкай осмелится якшаться с Тем-Кто-Приходит-Со-Снегом. Ты ведь кошечка? Вот только от тебя что-то не пахнет кошечкой. Вообще-вообще ничем не пахнет! Странно… Сними-ка маску, покажи, что за мордочка под ней, кошечка.

Кёко едва унесла оттуда ноги. Пока торговка болтала, изгибаясь над ней и подбрасывая пригоршню сладостей в одной руке, будто её можно было ими подманить, как ребёнка, один пытливый и настырный лягушонок в банном халате («Все лягушки и жабы, что ли, из бань не вылезают?!») почти протиснул свою скользкую прилипчивую лапку Кёко под маску. Ёкаи, жующие сладости в сторонке и набивающие ими свои узелки, тоже сразу Кёко заинтересовались и отвлеклись от своих червяков. Она вдруг почувствовала, что толпа смыкается, и, прижав к лицу маску поплотнее, поднырнула под цепкими руками с перепончатыми лапами и сбежала.