Книга Сказания о ёкаях, страница 31 – Анастасия Гор

— Меня зовут Кёко, госпожа. Я ваша новая синдзо. Мне очень жаль, никто не предупредил меня насчёт Аяхи. Я обязательно извинюсь перед ней. Госпожа Ёсино сказала…

— Я не разрешала тебе входить. Оставайся на месте и покажи мне руки.

— Простите?

Таю не стала повторять, но отклонилась от зеркала и повернулась чуть больше, чем на треть, позволяя разглядеть не только чернявый затылок с черепашьим гребнем, но и часть выбеленного лица с нитями тонких бровей. Кёко послушно остановилась на ковре с аляповатым узором, явно привезённом из-за океана – подобный ей встретился на лежанке в кошачьем дворце, – а затем растерянно вытянула вперёд руки.

— Закатай рукава.

И это Кёко тоже сделала. Надеялась только, что цукумогами успел спрятаться надёжно и останется незамеченным – ни единого звука от него не слышалось, хотя что-то приободряюще по спине скребло. Подвернув до локтей короткие рукава служебного одеяния, она раскрыла ладони и подняла те повыше, чтобы таю увидела всё, что хотела, а именно длинные розоватые шрамы от осколков меча и мозоли, действительно как у прислуги, а не молодой госпожи. Кёко понадеялась, что для дотошно осматривающей её Такао-даю это станет благоприятным знаком, который она расценит как доказательство её опытности и трудолюбия.

— Хорошо, – кивнула Такао-даю удовлетворённо и снова вернулась к любованию собой в зеркале, втирая в запястья какой-то маслянистый крем из серебряной шкатулки, пахнущий терпко и горько, как степные травы. – Но близко ко мне не подходи, держись на расстоянии в три шага.

— Как скажете, госпожа. Нужно ли мне…

— Я сама буду говорить, что тебе нужно. И не называй меня «госпожой». Теперь я твоя сестра.

Кёко никого так уже почти год не называла, и потому обращение это прилипло к внутренней стороне её зубов, отказываясь выходить. Пришлось зажмуриться и языком упереться в верхнее нёбо, чтобы открыть собственный рот.

— Слушаюсь… сестра.

— У меня сегодня важный вечер. Приготовь пудру.

— Пудру?

— Ты что, никогда раньше не готовила пудру?

— Нет, госпожа, не доводилось.

— Вот же лгунья. А сейчас на лице у тебя что? – Таю фыркнула, стрельнув чёрными глазами в Кёко через зеркало, и та решила не сообщать, что её мертвенная бледность потому и «мертвенная», что подарена смертью при самом рождении. Ещё гляди завидовать начнёт. – Смешай черпак рисовой муки с черпаком воды и размешай. В конце добавь свинец и разотри всё хорошенько до однородной массы.

— Свинец?!

— Ты так и будешь всё переспрашивать?

— Но свинец уже давно никто не добавляет, он опасен! Вместо него в пудру теперь кладут…

— Я у тебя не спрашивала совета. Закрой рот и делай, что велят.

Кажется, теперь Кёко понимала, отчего же Странник так улыбался, заключая спор.

«Непросто может быть», – сказал он тогда.

Но в случае с Такао-даю – женщиной, которая, как выяснилось позже, не терпела полумер, искренности, близости и когда кто-то знает о чём-то больше её, – слово «непросто» никуда не годилось.

Следующие несколько дней обещали стать для Кёко сущим кошмаром.

Три дня Кёко пробыла служанкой великой таю Симабары, и уже к концу первого дня её худшие опасения подтвердились: кошмар-то кошмар, но вовсе не такой, какие ей снились в детстве после страшных дедушкиных историй о мононоке. О том кошмаре, который принесла в её жизнь Такао-даю, и рассказать было стыдно, ибо дни Кёко наполнились хозяйственной работой, которой она занималась ещё в пору девичества, до того, как сделаться оммёдзи. Словом, скука смертная!