Книга Сказания о мононоке, страница 101 – Анастасия Гор

Странник снова молчал, но внимал ей – впервые Кёко в этом не сомневалась. Видела мельком, как щурятся нефритовые глаза, вспыхивают и гаснут за смоляными ресницами, когда он что-то обдумывает.

— Может быть, сегодня ты наконец снимешь для меня маску, милая Нана? – раздалось из-за сёдзи.

— Нет, ваше благородие, пока не могу.

— Очень жаль. Тогда ты станцуешь для меня.

Кёко выбралась из-за ширмы и снова втиснула лицо в щель. Молодой господин больше не стоял, а сидел в позе лотоса на необычайно высоком дзабутоне, где обычно сидит сама жрица, когда возносит молитвы. Подпирая левой рукой подбородок, второй он небрежно взмахнул – и главные двери храма, открытые до этой поры, захлопнулись, отрезая поток посвежевшего к вечеру воздуха, раскачивавшего бумажные фонари. Оттого всё вокруг замерло, и самураи, выстроившиеся шеренгой вдоль голых стен, тоже. У Кёко сердце ухнуло в груди от того, как страшно, оказывается, звучит лязг мечей и доспехов, когда они окружают тебя кольцом. Теперь им со Странником уж точно не уйти незамеченными. Знать бы только, какой секрет связывает этого молодого даймё и жрицу заброшенного храма и почему им нельзя показываться… Неужто запретная любовь? Да непохоже. Впрочем, едва ли Кёко достаточно знала о любви, чтоб судить.

Сложив руки поверх пояса сапфировой юбки, Нана поклонилась восседающему перед ней господину.

— Боюсь, я не смогу и этого, ваше благородие. Несколько дней назад я ходила в лес и повредила ногу…

— Это отказ?

— Не отказ, господин, а лишь просьба выждать время. Каждый мой шаг нынче пронизывает боль, а боль портит красоту, которую вы достойны видеть. Следовательно, танец тоже окажется испорчен.

— Нет, Нана, это отказ, как бы поэтично ты его не описала. Значит, ни маску снять не хочешь, ни показать мне танец, который, говорила, второй месяц для меня готовишь… Зачем же я тогда сюда приехал?

— Сжальтесь, господин! Вы говорили, что прибудете на следующей неделе, но навестили меня раньше. Я не успела подготовиться. Обещаю…

— Что за жрица такая, которая не может танцевать из-за мозолей? Или что там у тебя, – продолжал возмущаться даймё. – Может быть, тебе и храм не очень-то и нужен? Гляди, как много стоит кругом свечей… Что, если одну кто-нибудь уронит? А всё здесь из сухого дерева и соломы. Полыхнёт так, что не останется ни храма, ни тутовой рощи, ни этих чудесных нитей, из которых ты плетёшь себе роскошные кимоно. Зато и танцевать не придётся, верно?

Воцарилась трескучая, неестественно морозная для июня тишина. А затем нечто за спиной Кёко загудело, точно ветер в дымоходе завыл или волк оскалил зубы. Но не было здесь ни того, ни другого – только Странник, который медленно выпрямился во весь рост, стиснув пальцы на ремешке короба так, что его длинные когти вошли ему в ладонь, оставляя красные серпы. Он сделал шаг к двери, а Кёко – от неё. И оглянулась, ища каменные фигурки поблизости, надеясь, что хоть одна да спряталась тут вместе с ними.

— Что ты задумала? – спросил Странник, когда Кёко дёрнула его за край кимоно, останавливая, молча покачала головой и бросилась к подоконнику.

«Зачем тебе это? – Кёко прочла этот вопрос в отражении собственного лица, мелькнувшего в отполированных пиалах, мимо которых она проскочила. – Ты даже не знаешь эту женщину! – услышала она в шорохе нитей, каскад которых случайно задела плечом. Вдогонку ей донеслось вместе с эхом шагов по ту сторону сёдзи: – Неужели всё это ради того, чтобы впечатлить Странника?»