Онлайн книга «Сказания о мононоке»
|
Удивительно, как сильно Кёко теперь хотелось в это верить. Она взмахнула коротким шестом с лоскутами разноцветной ткани, который ей вручила Нана вместо гохэя, и покрутилась на цыпочках. Один в один Кёко повторяла тот танец, который исполняла последним, когда её жизнь ещё не разбилась на кусочки, как Кусанаги-но цуруги. Тем не менее кагура всё равно получался другим. Шаги стали резче, взмахи шире, а разноцветные лоскуты то взмывали вверх, то падали вниз, летели, летели, как стрелы, которые Кёко воображала себе. «Дзинь! Дзинь! Дзинь!» – звенели бубенцы на лодыжках. И кроме них и скрипящих под весом гэта половиц не было в святилище прочих звуков. Кёко танцевала в тишине между самураями, бумажными фонарями и каменными статуэтками, что незаметно начали собираться вокруг. Бум. Бум. Бум! «Это… барабан?» И певчая, точно пастушья флейта-сякухати. И сямисэн, который в дрожащих струнах своих напоминал детский плач. И бива, чей низкий, басовитый звук навевал мысли о стрекочущих в траве цикадах. Выходя из внутреннего святилища, Кёко нарочито прихрамывала, как Нана, изображая несколько секунд, что превозмогает боль, но сейчас же и вправду нечаянно споткнулась. Ибо музыка, что вдруг подхватила Кёко и которую невольно подхватила она, играла сама по себе. Даймё этому даже не подивился, словно здесь то считалось нормальным. Взор его ни на секунду от Кёко не отставал, точно его к рукавам её кимоно пришили. Всё мельтешило в узких прорезях фарфоровой маски – «Ох, Идзанами-но микото, как Нана вообще в ней что-то видит?!», – и лишь когда Кёко остановилась на миг, чтобы перевести дыхание, она вдруг заметила, что зрителей у неё куда больше, чем кажется. Каменные пузатые фигурки больше таковыми не были – теперь вокруг неё сидели не то звери, похожие на людей, не то люди, похожие на зверей. Гигантские жабы размером с пятилетних детей, разодетые в банные халаты, с теми самыми музыкальными инструментами в руках; тануки, енотовидные собаки, в соломенных шляпах и плащах, высовывающие чёрные мокрые носы из-за фонарей; мужчина в гребенчатой кирасе, которого можно было бы спутать с одним из самураев даймё, если бы не карминовая кожа; женщина со слишком длинными руками и ногами, которыми она обматывала саму себя, как платьем, и человек неопределённого пола и внешности, который неожиданно повернулся к Кёко задом, раздвинул его половинки и высунул наружу круглый синий глаз. И все, как один, висят над полом, муслиновые, как пар от закипающей воды, сквозь который просвечивается мебель. Как и положено призракам, они источали холод, который Кёко не чувствовала, разгорячённая от танца, но который заставлял женщину в пионовых шелках зябко ёжиться и зарываться в них поглубже. «О таком я точно должна буду спросить! Пусть Странник хоть тысячу мон запросит, но не отвертится!» Ещё никогда Кёко не собирала вокруг себя столько зрителей – мёртвых и живых, человеческих и не очень, подыгрывающих ей на музыкальных инструментах (а жабы знали в биве толк!) и просто покачивающихся в такт. Кёко моргала так часто, как могла, надеясь, что они вот-вот опять исчезнут, и решила закончить выступление побыстрее. Она вытянула носок и прочертила вокруг себя круг, присела, а затем неожиданно заметила, что один из самураев оттолкнулся от двери и направился вперёд… |