Онлайн книга «Сказания о мононоке»
|
Ещё немного, и Кёко снова станет Кёко, а Рен станет Рен, отбросив суть гашадакуро, – и уйдёт. Они обе чувствовали это, и Кёко уступила в последний раз. Никаких иллюзий больше. Никакого танца. Вместе они поклонились, завершив его, и подошли к даймё. — Прощай, мой господин, – прошептала Рен, и Шин задрал к ней голову. Лишь вблизи, наклоняясь над краем постели, Кёко разглядела, что лицо его сплошь мокрое, выцветшие ресницы дрожат, слёзы скатываются из-под них, а все остальные мышцы неподвижны. Даже губы не сжаты. Шин Такэда не привык плакать и не знал, что это такое, до этого дня. — Нет. – Одно простое слово, и столько горя в нём. Мозолистые пальцы сжались на свисающем рукаве, смяли его в кулак ещё до того, как Рен попыталась отстраниться. – Останься со мной. Останься. — Я не могу. — Ты клялась мне в верности. — Я не могу… — Тогда забери меня с собой. Просто… побудь рядом ещё немного. Я уже умираю. Ещё немного, и я наконец-то… — Я не могу, – повторила Рен с надрывом. – Я никогда бы не поступила так с тобой. — Что мне тогда делать, Рен? Что мне делать без тебя? — Заведи жену, детей, встреть старость бок о бок с Рео и пройди десяток новых битв. Проживи эту жизнь так, как если бы меня никогда в ней не было. А когда мы вновь встретимся в следующей… Обещаю, я снова буду танцевать для тебя. Губы даймё на ощупь были такими же, как его характер, – мягкими и твёрдыми одновременно. На вкус как кровь и травы. Кёко позволила Рен даже это – смешать его дыхание с её дыханием, ощутить язык у языка, а шершавые мозолистые пальцы на щеке, – и затем ритуал завершился. Тело почти обмякло, одно с другим разъединилось, и Кёко – уже Кёко – отошла от постели, выпрямилась, открыла глаза. «Спасибо, – услышала она, – что позволила мне в последний раз станцевать перед моим господином». После этого Кёко молча упала, но не ударилась об пол. Кто-то мягко подхватил её под талию и плечи, и она легла в объятия сильных, изящных рук и опавших, облетевших со стен офуда, – и снова погрузилась во тьму, в которой на сей раз не было ничего, кроме самой Кёко и её искреннего пожелания: «Прощай. Пусть твоя следующая жизнь будет счастливой». XI Кёко и не подозревала, что настолько чёрная тьма, как та, в которую она провалилась, способна порождать настолько красочные сны. Чернично-синий – такого цвета была полоска неба, разрезанного закатом поперёк и виднеющаяся из приоткрытого окна. Аквамариновый – таким было свечение, излучаемое клинком древнего меча, который это небо мог ещё на дюжину частей рассечь. Пунцово-алый – такими были капли, которые скатывались с держащих его рук и прокладывали по устеленной бумагой комнате тропу. Пурпурным было кимоно, нефритовыми были глаза, зорко глядящие с хищным прищуром, и перламутровыми, словно отполированный океаном жемчуг, были те искры, что высекал Тоцука-но цуруги при ударе о молочно-белые кости гашадакуро. «Странник!» Кёко прокричала его имя не просто громко, а пронзительно, но никто её не услышал. Половицы не скрипнули под её весом, занавески, которые пронзал мелькающий тут и там меч, не поднялись под её протянутыми пальцами и даже не дрогнули. Всё потому, что её руки на самом деле вовсе не шевелились, ноги не сделали ни шага вперёд, а всё тело оставалось неподвижным, как камень, ибо не было никакого тела вовсе. Был только бесплотный неосязаемый дух, онемевшие губы, стук крови, что продолжала капать с рукавов и вторить имени, по которому плакала, беспокоилась душа: |