Книга Сказания о мононоке, страница 82 – Анастасия Гор

— Всё в порядке, – сказал Странник утешительно и съел у неё на глазах ещё несколько рисовых комочков. Даже тот, что был золотисто-коричневый, всё же подгоревший и со следами копоти от старого чугунка. – Я всё равно не чувствую вкуса.

— Что? – заморгала Кёко удивлённо. – Почему?

— Проклятие, – пожал он плечами. – После встречи с мононоке. Переживать не о чем, такое случается. Лет через сорок само пройдёт.

Проклятие.

Её семья, как и любая семья оммёдзи, знала, что это такое, не понаслышке. У Ёримасы было три сына, и третий, Акио – единственный, кто выжил, – чудом успел зародиться в утробе матери за месяц до того, как Ёримаса ошибся во время одного из обрядов изгнания и стал бесплодным. Кёко не знала, что именно он определил не так у той повесившейся любовницы-юрэй – её Форму, её Желание или же Первопричину, – но последствия были разрушительные и для него самого, и для всего их рода. У оммёдзи столько попыток изгнать мононоке, сколько у него ки и вещей, которых в случае неудачи можно лишиться. Если, конечно, повезёт и этой «вещью» сразу не станет жизнь. Ибо из тьмы сотканное, во тьме живущее, тьмой питающееся и отравляло тоже тьмой. Оттого Кёко даже не знала, что поражает её больше – то, что Странник продолжает уплетать гадкий рис, или же то, что он, выходит, не всеведущ.

Иногда Странник тоже ошибается.

И, будто чтобы доказать это, Странник доел всю миску риса, а затем отставил её на траву и закатал длинные пурпурные рукава кимоно. Запястья тонкие, изящные, как у девицы, и пальцы такие же, не считая ногтей – ногти же скорее звериные, чем человеческие (Кёко мысленно переименовала их в «когти»). Зато кожа была явно людской, нежной и кремово-белой без всякой пудры, и заживала потому так же плохо и медленно, как у всех. А ран на ней, бугристых, вздутых и розовых, образовывающих на руках рыболовную сеть и похожих не то на ожоги, не то на рубцы, было много. Начинаясь над запястьями, они заканчивались невесть где – вероятно, у локтей или даже выше, там, где достать можно было лишь полностью раздевшись.

«И это тоже, должно быть, из-за проклятия? – вспомнила Кёко, вновь сидя на своей циновке и вяло клюя разбавленный водой пересоленный рис, который теперь ей тем более в горло не шёл. – Ноги под хакама забинтованы до колен. Тоже результат проклятия?»

— Да, – сказал Странник вдруг, словно Кёко спросила об этом вслух. – Подарок от цукумогами.

— Старой ожившей вещи, обернувшейся мононоке?

— Доспехи одного ронина, – кивнул Странник. – Разбойник перерезал ему горло во сне, когда тот уже был седым стариком, и присвоил броню. А всё нательное хорошо хозяев своих запоминает, особенно если не расставаться с ним долгие годы, вместе отражая стрелы и мечи… Доспехи убили разбойника сразу же, как он их надел перед своими дружками. И меня убить пытались. Не подумай дурное, мне их надевать ради дела пришлось, чтоб понять, как упокоить… Знаешь, как тяжело с бывшими самураями? Так вот с их вещами ничуть не легче! Благо, что недолгое это проклятие, хоть и болезненное. – Странник скрутил грязные бинты в жгут, сунув в нательный карман, и осмотрел свои запястья придирчиво. – Ага, уже заживает. Будь добра, достань мне маковый бальзам из короба, без него я не усну.

Пока Кёко послушно вставала, она думала лишь о том, как же хорошо, что цукумогами в их краях редкость. Озлобленные люди – это куда ни шло, но разбираться с их озлобленными вещами, обретшими свой характер, – работа грязная, как в хлеву. Изгнать не изгонишь, поэтому их только обезвреживать, запечатывать дюжиной талисманов и хоронить в хозяйской могиле. А ведь ту ещё надо найти, раскопать, потом мёртвых задабривать, просить прощения… Интересно, как Странник смог кусок металла упокоить? Неужто можно отправлять на перерождение духовтак же, как и души?