Книга Сказания о мононоке, страница 92 – Анастасия Гор

Кёко попыталась хотя бы открыть рот, замычать, позвать, но ни одна мышца её, кроме поднятых век, не отзывалась. Чьи-то ледяные пальцы пересчитывали её позвонки, поднимаясь от поясницы к затылку. Может быть, это чары? Может быть, просто кошмар? Папоротники шелестели за спиной, Странник расслабленно и глубоко дышал на своей циновке, и лес вокруг был тихим и безмолвным, каким никогда прежде не был.

Кёко охватил болезненный нездоровый озноб. Она чувствовала себя как на кладбище, куда ей нельзя ходить, или как в храме, точно вновь выходила замуж за Юроичи Якумото. Сытый желудок скрутило, и что-то откинуло плед с её спины, поползло вверх по босой ноге и задышало у самого уха, отодвинув с него взъерошенные чёрные волосы.

Запахло промозглой сыростью, железом и кровью.

— Я тебя укушу, красавица! Я тебя попробую, сладенькая! Я тебя съем, милашка моя!

Кёко скосила глаза вбок и увидела мерзкую тварь. Желание мононокеей тут же стало понятно, стала очевидна и его Форма, покрытая колючим слипшимся ворсом, и о своей Первопричине злой дух тут же сам ей поведал:

— Замуровала меня в шахте. Убила меня, убила любовью, камнями и остывшими чувствами. Скучный я, скучный, наскучивший! Первая, несравненная, единственная милашка моя, любимая предательница! Там столько пауков было, столько пауков кусало меня, пока кусать стало нечего. Теперь я сам буду кусать и поедать красавиц. Ам-ам!

Ворс ощетинился на плоском паучьем теле, двенадцать переплетённых рук и ног, покрытых шерстью с ярко-алым ядовитым окрасом, заключили Кёко в объятия, а восемь круглых, налитых кровью глаз уставились на неё, вытаращенные на лысой башке. Та взбухла и вылезла на конце волосатого и толстого туловища, точно гнойный прыщ. Костяные клешни и сразу трое челюстей клацали перед Кёко, насильно перевёрнутой на спину. Вязкая слюна, такая же ядовитая, как окрас мононоке, залила ей глаза.

Только когда дышать стало нечем, когда Кусанаги-но цуруги, лежащий в ножнах под её циновкой, завибрировал, зазвенел, обращая белёсый дым вокруг в чёрный, смоляной и удушливый, на той стороне от костра засветился бумажный офуда в красных чернилах.

— Прочь!

Два иероглифа, наложенные друг на друга и образующие цветок, вспыхнули на всю поляну и ослепили Кёко, а затем вытолкнули, уняли внутренний озноб, растопили налитый в тело свинец, вернули подвижность, саму жизнь, и прогнали чёрные едкие тени вместе со страхом и мононоке. Лишь клешни успели клацнуть напоследок в миллиметре от носа, и «Сладкая, сладкая, такая сладкая! Скоро я обязательно заберу от тебя кусочек!» осталось эхом звучать в облизанных ушах.

Кёко покрылась гусиной кожей, согнулась пополам, выкашливая залившийся ей в рот и ноздри яд, которого на самом деле не было, и вскочила с циновки, мокрая от пота насквозь, но затем сразу же упала назад. Даже с чёлки, прилипшей ко лбу, текло, и зубы стучали, как в пору самых суровых зимних холодов.

— Что?.. Что?.. Что?..

Она так и не смогла договорить. Металась из стороны в сторону, всё ещё путая сон и явь, пытаясь понять, где она находится – тут или где-то там. Ночь оставалась необычайно тиха, смотрела на неё скрюченными ветвями деревьев и светящимися с них жёлтыми совиными глазами. Кёко даже после поцелуя с Хосокавой не чувствовала себя настолько грязной, что хотелось бросить всё и нырнуть с разбегу в речку.