Книга Сказания о мононоке, страница 94 – Анастасия Гор

— Хочешь сказать, такое будет происходить каждую девятую ночь?! – схватилась за вновь подпрыгнувшее сердце Кёко. От одной лишь мысли об этом её будто опять двенадцатью лапами скрутило и сжало в пружину.

Странник только вновь улыбнулся:

— Зато у тебя есть, м-м, примерно двести сорок шесть лет, чтобы успеть починить меч до того, как из него выберутся все-все мононоке. Это гораздо лучше, чем если бы они освободились разом, не так ли? И теперь мы знаем, к чему быть готовыми. Попробуем обвязать меч офуда утром и запечатать как следует. Вот только…

— Что?

— Здесь офуда особые нужны, самые мощные, а такие у меня уже закончились… Значит, завтра к Нане отправимся.

И Странник лёг назад на циновку.

Кёко даже не стала спрашивать у него, что за Нана. Ей, откровенно говоря, было уже всё равно. Она осторожно отодвинула меч палкой, которой прежде ворошила поленья в костре, а затем и циновку отодвинула – в противоположную сторону. Кёко улеглась, накрывшись с головой покрывалом, но так и не уснула. Вместо этого она разглядывала свои ладони в темноте, размотав повязки, которые только вечером простирала и просушила, но которые вновь были пропитаны кровью и гноем. Порезы открылись, будто не прошло тех дней, за которые они почти зажили, и даже маковая мазь, которой Кёко воспользовалась на следующий день, ей не помогла.

Число «девять» определённо ненавидело Кёко, а Кёко ненавидела его. Всё в мире Идзанами было закономерно.

С тех пор как Кёко в очередной раз поверила в судьбу и злой рок, обрушившийся на неё при рождении, она перестала попрекать Странника за его лень и безразличие к её обучению, а во время привалов начала незаметно стелить свою циновку поближе к его. Пережить поздней ночью встречу с паучьим чудовищем, выползшим из её ножен, которые она носила на поясе круглые сутки, почему-то оказалось сложнее, чем инцидент с Юроичи Якумото. Быть может, потому что тогда Кёко была готова (по крайней мере, она так считала), а сейчас – нет. Здесь она лежала, парализованная от макушки до пят, и могла сгинуть от разрыва сердца и лёгких, потому что именно это и случалось с жертвами мононоке, если те приходили к ним во сне. Так, быть хозяйкой Кусанаги-но цуруги теперь означало быть под прицелом девяти тысяч девятьсот девяносто девятиозлобленных душ, жаждущих отмщения в смерти, и потому ещё никогда Кёко не спала так плохо и не бежала через лес так резво, как к некой Нане, которую она знать не знала, но на которую очень надеялась.

Они со Странником оказались там спустя три дня, а «там» – это в роще из чёрного тутовника, в листьях которого, прямо меж пузырчатых, поспевших раньше срока ягод, ворочались белые шелковичные черви и гроздья их куколок. Последние поблёскивали на заходящем солнце, пушистые, как дорогая ткань, которой им и было суждено стать. Такие хрупкие, такие маленькие, размером с ноготок или всего-навсего чуть больше. Кёко даже не представляла, сколько таких коконов нужно на одно кимоно или хотя бы на нижнее платье. Зато ягоды были сладкими, вяжущими на языке: она сорвала несколько мимоходом и из-за того, что отвлеклась, опять чуть не потерялась.

Заблудиться Кёко не дали нити, что в какой-то момент заблестели меж листьев и которые Кёко поначалу приняла за паутину, пока, в глубине тутовой рощи, их вдруг не стало так много, что из пейзажа исчезла вся зелень и осталось лишь серебро. Уходящие в бесконечную даль, тянущиеся высоко-высоко, точно от самой луны берущие своё начало, нити запутывались в верхушках деревьев с неестественно толстыми, извивающимися ветвями и обряжали их. Местами они так тесно переплетались, что образовывали тугие мосты, соединяя одну часть рощи с другой, как живое и мёртвое. А мёртвого в тутовой роще было удивительно много – как и во всём остальном мире ровно пополам с живым: свежие, ещё шевелящиеся куколки внезапно сменились на сухие и неподвижные, рассыпающиеся от дуновения ветра. Зато нитей там было в три раза больше, в несколько слоёв, и рос из-под земли древний ветхий храм.