Книга Кровавый пир, страница 129 – Го Цзинмин

В темноте вдруг появилось золотистое свечение, точно бесконечную черную ночь неожиданно озарило ослепительное солнце. Свет очертил лицо апостола сияющей золотой каймой.

Он повернул голову к источнику: над черной скалистой землей выросли три сотканные из золотистых нитей света мерцающие двери. Из прозрачной ряби врат медленно вышли Ци Ла, Хань Шуанши и Чжоу Е. Напряженное выражение лица приготовившегося к бою Ци Лина слегка расслабилось, но все же осталось озадаченным.

Его удивило внезапное появление в этом месте Третьего князя, так еще и с двумя подростками, которых он прежде никогда не встречал. Это были его апостолы? Но почему двое?

— Ци Ла, что ты здесь делаешь? – Взгляд парня скользил по безучастным лицам появившихся.

Князь молчал, его опущенные ресницы скрывали глаза, и разглядеть их выражение было трудновато. Он не ответил на вопрос Ци Лина, только плавно вскинул руку и быстро рассек пальцами воздух в замысловатом движении. В воздухе принялась стремительно расти мерцающая золотистым светом полупрозрачная стена; Ци Ла повел запястьем, и она понеслась к тому самому изваянию, что поедало духовные орудия.

Ци Лин обернулся, но услышал отчетливый треск твердеющего льда еще до того, как его взгляд успел собраться. Затем он в ужасе обнаружил, что поглощающий орудие лед вмиг значительно прибавил скорости и за какое-то мгновение весь длинный клинок внутри статуи целиком оказался поглощен – после чего неожиданно растаял, и вниз с плеском обрушилась вода.

Черная каменная земля влажно заблестела, словно по ней только что прошелся сильный дождь.

Со стороны входа в Белую Преисподнюю донесся оглушительный грохот: врата начали медленно закрываться.

Ци Лин тут же призвал новое орудие и отправил его внутрь статуи – то притянуло к внутренней стенке, и лед принялся снова неторопливо разрастаться.

Тяжелые каменные врата остановились.

По подземной долине эхом разнесся, а затем стих грохот. Бесплотную тьму вновь окутала тишина.

— Что ты делаешь, Ци Ла? – Замешательство исчезло с лица апостола, он отступил на два шага назад, уже сжимая в руке свой огромный сломанный меч. – Разве ты не друг Инь Чэня?

— Друг? – Князь слегка улыбнулся, его тонкие губы приняли загадочный изгиб, в котором, казалось, виделся след слабой насмешки. – В этом жестоком мире духовной силы следует верить во власть, положение, в превосходящую все остальное неповторимую мощь – и лишь в последнюю очередь в так называемых друзей. Во что же еще ты веришь?

Ци Лин сжал эфес с такой силой, что костяшки на его руке побелели: он изо всех сил старался сдержать в руках дрожь гнева и ужаса.

Ци Ла по-прежнему спокойно стоял, почти недвижимый, подол его черного одеяния ниспадал на землю, делая и без того величественную фигуру еще более высокой и сухой – он напоминал безмолвного отшельника в окружении темной ночи. Мужчина смотрел на Седьмого апостола с беззлобной насмешкой и сочувствием, а во взгляде плясал невыразимый холод.

— Ах, ну конечно, еще ты веришь в нерушимую преданность между князем и апостолом? – Улыбка князя, казалось, стала еще шире, словно он наблюдал за историей, потихоньку движущейся именно к той развязке, что он и ожидал – а точнее, собственноручно написал. Его взгляд не покидал Ци Лина, блеск в глазах был лезвием, готовым скоблить кость и снимать плоть. – Вот только, Инь Чэнь, должно быть, не сказал тебе, что связь для князя и апостола вовсе не равноценна? Вся та привязанность, что ты испытываешь к нему, доверие, восхищение, нескрываемая преданность… Все это чувствует исключительно апостол…