Книга Шрамы седьмого чародея, страница 37 – Алессандра де Амальфи

Поспешив за Тристрамом – мы направлялись в лабораторию, часть которой по совместительству служила винным погребом, – я пытался размышлять о том, что за интриги плела эта семейка. Династия чародеев, верно, чувствовала себя равной королевской, вот и уподоблялась им, когда появлялась возможность. Кьяра такую, должно быть, ждала не одно столетие. Впрочем, какое мне дело? Я наигрался в эти игры еще с Маркусом. Если дело коснется Гептагона и школы, совесть все равно не позволит Кьяре решать все в одиночку. И у совести этой было имя – звучное, мягкое, как поток сбегающей по склонам воды: Лорелея.

Тристрам пытался отмахнуться от навязчивых мыслей, но даже бокал моего любимого вина не помог разгладить морщину, залегшую меж его бровей.

– Часто ты так подглядываешь за Верховными? – поддел я, уже чувствуя внутри долгожданное тепло.

– Да разве же…

– А за мной?

– Вот уж на тебя я за свои годы нагляделся, – отмахнулся Тристрам. – Не оставляешь ни капли места для воображения. Даришь тебе одежду, намекаешь, а все без толку – носишь одни перчатки!

Я взглянул на изделие из тончайшей коричневой кожи и отметил, что черный все же шел мне больше, но потешить самолюбие Тристрама, преподнесшего подарок, было не лишним. Теперь он улыбался всякий раз, глядя на мои руки, а я не упускал возможности их продемонстрировать.

– Не могу же я лишить тебя этого удовольствия? – Я провел пальцами по пуговицам, грозясь расстегнуть рубашку. – Не то буду как Зария: неясный кусок материи, укутанный в еще один кусок, и еще…

– Значит, то, что за ними прячется, так поразительно, что не каждые глаза достойны это увидеть. – Тристрам поиграл бровями, делая очередной глоток. Он наконец расслабился: это стало понятно по свободной позе, чуть раскрасневшемуся лицу и медленно опускающимся векам. Я нечасто затаскивал его выпить, но выучить его реакции и с первого раза не составило труда. – Поразительная женщина.

– Ты хотел сказать: «Поразительно жестокая и безумная»?

– Ну, у всех нас бывают плохие дни… особенно когда ты сидишь среди учеников.

Я заскулил. Пусть Тристрам и относился ко мне лучше прочих, он обожал напоминать, каким несносным я бывал.

– Как сейчас помню, – в тысячный раз заявил он, – как Зария вопила, что выгонит тебя из Ателлы. Мне приходилось проводить целые ночи, успокаивая ее, а не то…

– Звучит так, будто вы… – прервал я, скривившись. – Даже думать об этом не хочу.

Тристрам ухмыльнулся, опустошил бокал и отставил его, а затем, чуть подумав, опустился на пол. Так он справлялся с нахлынувшим опьянением. Впрочем, это еще ни разу не помогло ему протрезветь. Обычно в такие моменты он принимался философствовать, словно мысли вырывались наружу, заскучав в кудрявой голове, но в этот раз только повернул ко мне чуть сонное лицо и страстно выпалил:

– Ты, Эгельдор, гадкий малый. Дальше носа своего не видишь. Вредный, жадный, чужого мнения не приемлешь, не достучаться до тебя, если сам того не захочешь. И все равно, представляешь, прибить тебя, – он притворно замахнулся, – хочется лишь изредка.

– Вот это да! – расхохотался я, решив улечься рядом. Холод пола приятно контрастировал с жаром тела. – Столько комплиментов! У меня что, день рождения?

Тристрам притих, задумавшись. Тоска окрасила его вечно светящийся взгляд.