Книга Утренний Всадник, страница 258 – Елизавета Дворецкая

Предоставив коню самому искать дорогу, Светловой то и дело приподнимался на стременах и оглядывался, выискивая признаки жилья. Хотя найдешь его теперь, пожалуй: добрые люди уже легли спать, закрыв окошки заслонками. Так можно проехать в перестреле от тына и не заметить – разве что собаки залают. Да и встань перед ним сейчас жилье – пустят ли его? Ночью, чужого человека, с иноплеменным выговором?

Светловой уже смирился с мыслью ночевать на земле и готов был сойти с седла, как вдруг далеко впереди мелькнуло тусклое пятнышко света. Хмурясь, Светловой вглядывался и не мог понять, что это: то ли костер, то ли окошко? Но это была хоть какая-то цель, и он подхлестнул коня. Деревья расступились, под копытами коня появилась словно сама собой какая-то дорога.

Пятнышко света не исчезало, а, напротив, росло. Оно приблизилось даже слишком быстро: неожиданно Светловой увидел перед собой полянку, а на поляне небольшую избушку, тесную и бедную, построенную в один сруб. Широкая прогалина, где сияло вечернее небо, походила на другую дорогу, большую, но сейчас было поздно ехать дальше, и Светловой лишь приметил ее на завтра. Возле двери избушки виднелось крошечное окошко, и в окошке мерцал тот самый тусклый свет, приведший его сюда.

Уже остановив коня, Светловой поколебался, прежде чем сойти и постучать. Эта избушка слишком напоминала те домовины, в которых в глухом лесу хоронят колдунов. И вот такое же окошко оставляют, чтобы просовывать туда приношения и слушать пророчества мертвых. Но все же… едва ли он сумел заехать на тот свет, хотя в чужом племени все может быть. Какое-то непонятное чувство тянуло Светловоя к этой избушке, точно в ней должен был оказаться кто-то хорошо ему знакомый, мудрый, добрый. Тот, кто навсегда разрешит его сомнения и укажет долгожданную дорогу.

Оставив коня возле двери, Светловой постучал.

— Если живой – заходи, если нежить – за порогом оставайся! – тут же ответил старческий голос, и Светловой даже не понял, мужчине он принадлежит или женщине.

Однако смысл ответа его подбодрил, и он толкнул дверь. Внутри было довольно светло от лучины, из глиняной печки тоже посвечивали пылающие угли. Возле печки сидела на короткой широкой лавке сгорбленная и полная, почти круглая старуха в сером платке, плотно обвязанном вокруг головы и надвинутом на самый лоб. Длинный косматый полушубок из медвежьей шкуры достигал до пола, а в руках старуха держала веретено с толстой черной ниткой. Вместо лопаски у нее была деревянная рогулька, вставленная в дыру на лавке.

— Коли зашел, стало быть, живой! – так приветствовала она Светловоя. – Неживой через мой порог не перейдет. Садись, коли пришел. Много вас теперь ходит, беспутных. Хорошо, хоть кто до места добредает.

Светловой сел на какой-то сундук возле двери – подойти к старухе ближе он почему-то не решился. Как видно, он был не первым из разбитых полков, кто находил у нее приют.

— Тесновато у тебя, бабушка, – сказал он. – Нет ли тут другого жилья поближе?

— Есть, как не быть. Листопадники, родичи мои, поблизости живут. Только они тебя не примут. Им несчастливых не надо!

— А ты откуда знаешь, что я несчастливый? – Светловой глянул в лицо старухе, но оно оказалось в тени, и он ничего не увидел.

— Да как же не знать? – Старуха сама посмотрела на него, и Светловой был поражен взглядом ее больших и удивительно для такой старости блестящих черных глаз. – У тебя на челе чертами начертано, резами нарезано.