Книга Внутренний дворец, страница 131 – Мария Архангельская

— Считаешь, что она мне близка?

— Она ваша жена.

— Да, жена. Матушка выбрала её. Я не спорил – мне было всё равно. Да если бы и не всё равно – что бы я мог сказать? Законы и нравственность предписывают чтить волю родителей, а я стараюсь их соблюдать, что бы там отец ни думал.

— Вам не нравится принцесса? – помолчав, спросила я.

— Не нравится. И не не нравится. Какая-то она… никакая. Мы женаты уже почти три года, я а до сих пор не могу сказать, какой у неё характер, что она любит, чего не любит, о чём думает. О чём не спросишь: да, конечно, ваше высочество, как скажете, ваше высочество, ваша мудрость несравненна, ваше высочество!

— Насколько я понимаю, так и должна вести себя воспитанная жена.

— Да, – Тайрен тяжко вздохнул. – Должно быть, я и в самом деле испорченный. Но меня от неё тоска берёт. Мне не в чем её упрекнуть, она прекрасно справляется со всеми своими обязанностями, она всегда со всем соглашается, она образец добродетели и безупречного поведения – не то, что я. Но вот не лежит к ней душа. У тебя было когда-нибудь такое – вроде ничего человек такого не делает, а ты рядом с ним всегда напряжена, словно подвоха ждёшь?

— Было.

— Тогда ты поймёшь. Ты вот говоришь – близкая, а мне она всё время чужой кажется.

Мы снова помолчали.

— Ты первая женщина, не считая матушки и тётушек, которая смеет мне возражать, – с улыбкой сказал Тайрен. – И, как ни странно, именно это мне в тебе и нравится.

— Возможно, ваша слуга просто не прониклась величием вашего положения.

— И не проникайся как можно дольше.

На следующий день, как и говорила Кадж, Кольхог собрала всех нас и повела на поклон к нашему общему господину. Но в передней нас встретил лекарь, сообщивший, что его высочество спит и не нужно его беспокоить ещё как минимум неделю. Так что, поклонившись дверям (теперь я убедилась, что выражение «отдать поклон перед дверями» вовсе не вежливая фигура речи, тут действительно принято кланяться закрытым створкам, если вышестоящий тебя не принял), мы разошлись по своим делам.

Часто сбором я лакрицы занята

На вершине Шоуянского хребта.

А что люди говорят, — всё лгут они,

Этим толкам не доверься ты спроста,

Эти речи, эти речи отклони!

Не считай их сплетни правдой, помяни:

Всё, что люди ни болтают, лгут они.

Что их речи? Толки лживые одни!

Ши цзин (I, X, 12)

— Почему ты не приходила в последнюю неделю? – поинтересовался Тайрен. Я недоумённо моргнула:

— Когда мы все пришли выразить почтение, нам сказали, что ваше высочество не нужно беспокоить.

— И что? Почему ты не пришла?

— Но ведь сказали же…

— Все наложницы, кроме тебя, приходили навестить меня в эти дни. И только ты не явилась. Как я это должен понимать?

— А их пустили?

— Нет.

— Тогда зачем приходить?

— То есть ты не хотела меня видеть?

Я снова заморгала, чувствуя себя поставленной в тупик. А ещё что-то говорят про женскую логику.

— Если ваше высочество желали меня видеть, вам было достаточно за мной послать.

— Да мы не про меня говорим! – Тайрен повысил голос. – Я про тебя спрашиваю!

Я промолчала, не зная, что ответить. Я действительно решительно не понимала, зачем приходить к закрытым дверям. Ладно, когда все идут, когда этого требует этикет. Но если бы я была нужна – мне бы как-нибудь дали это понять? Так что эту неделю я восприняла как нежданные каникулы, отдых от обязанности обслуживать его высочество, которая, как бы хорошо я к нему ни относилась, порой начинала изрядно меня тяготить. Тайрен казался ненасытным до всего: секса, разговоров, споров, вопросов обо всём новом, и мне всё труднее становилось его удовлетворять.