Книга Парижский натюрморт, страница 16 – Алэн Акоб

С работы послали меня на медицинское обследование, так полагается, каждый год надо идти и проверяться. Я посидел немного в коридоре, поерзав мягким местом на неудобном стуле для ожидающих, вскоре меня вызвали по фамилии, я вошел в кабинет к врачу. За небольшим столом сидел высокий седой доктор с серебряной бородкой и добрым лицом, морща высокий лоб, он что-то напряженно записывал в кожаный блокнот.

Я стою в дверях, дорогая авторучка бесшумно бегает по бумаге, лишь изредка поскрипывая, тишина. Кинув быстрый взгляд поверх очков на меня, видно, чтобы воочию убедиться, что это именно я, а не кто-то другой, он переспрашиваете мое имя и предлагает сесть. Тут же почему-то интересуется, давно ли я во Франции, потом легким жестом тонкой кисти показывает на топчан для дальнейшего обследования. Слушает легкие, стробоскоп холодом скользит по коже, чувствую, как остановив на минуту обследование, он интересуется длинным шрамом, оставшимся от ранения осколком разорвавшегося недалеко от меня снаряда.

Первое время даже в Париже простой хлопок глушителя возвращал меня в прошлое, выкидывая из реальности, каждый раз заставлял жутко вздрагивать всем телом. Тогда, ранним майским утром, я чудом выжил, чуть в сторону, и фрагмент разорвавшегося снаряда полоснул бы меня по голове. Атака была настолько неожиданной, что я еле успел прыгнуть и укрыться в яме с вонючей грязью, истекая кровью, почти пять часов, а может и больше, полуживой я пролежал в воде с лягушками, которые через пару минут стали прыгать по мне, как по траве. Свежеокровавленная одежда клеем липла к телу, причиняя боль при каждом движении.

— Ты воевал? – вдруг внезапно спросил у меня врач спокойным голосом. Оборачиваюсь, с недоверием смотрю на него.

— Приходилось, но я не люблю говорить об этом, – сухо отрезал я, чувствуя холод его стетоскопа, который скользил у меня по спине.

— Я тебя и не прошу рассказывать, здесь болит? – продолжает он обследование.

— Иногда болит, терпимо, пока не жалуюсь.

— Я тебе дам таблетки, когда будет болеть, можешь их принимать внутрь.

— У меня нет лишних денег на лекарства.

— А разве я тебя посылаю в аптеку? Подарок, – добавил, улыбнувшись, он.

Так у меня появился новый друг, который стал помогать мне советами и деньгами в долг, который я, к его удивлению, всегда вовремя возвращал. Жил он на окраине Парижа в собственном доме с супругой, которая отлично готовила Cote de bœuf, не забывая по воскресеньям пригласить меня в гости.

Кроме их самих, в доме жили кот, собака и ворона. Росли они с детства вместе, жили одной семьей, но дружил каждый из них по-своему. Пес был невозмутимый флегматик, большую часть времени он спал на полу рядом с диваном, кот же был его полная противоположность, рыжий холерик. Всех троих хозяин кормил раздельно, у каждого была своя миска с едой, а для вороны он ставил блюдце с кормом на столе. Бывало, когда она что-то не доедала, то слетала на пол и относила еду, смешной походкой вразвалочку, собаке, настырно засовывая прямо в пасть, всем своим видом как бы говоря: «Ешь, дружище, это очень вкусно, это тебе». И пес ел, хотя ему и не очень нравилась смесь яичной скорлупы, древесного угля, речного песка и жженой кости с творогом. Ворона была не только умной, но и большой моралисткой, звали ее Марта, обычно сидела она на шкафу и черными бусинками своих умных глаз следила за всем происходящим вокруг. Ей, например, жутко не нравилось, что кот Виконт воровал еду из собачьей миски, хотя своя была всегда полная. Делал он это просто из вредности, лишь бы нашкодить. Тогда Марта начинала громко каркать, чтобы разбудить пса, но тот дрых без задних лап и в ус не дул. Виконт же выгибал спину дугой и шипел, как закипающий самовар, выражая таким образом свое недовольство вороной, но сам ее жутко побаивался и даже любил своей кошачьей душою, но виду никогда не подавал, всегда держался гордо с достоинством. Как-то раз подкрался он к мирно спящему Барни и по голове лапкой как стукнет, вскочил бедный пес, спросонья головой мотает, ничего понять не может, посмотрел мутными глазами на кота, потом на ворону и лег снова заснул, так ничего и не поняв. Виконт еще раз подошел и лапкой своей, на этот раз три раза, один за другим, по голове постучал и отскочил. Вскочил пес да как кинется на кота, сам залился весь жалобным лаем от наглой несправедливости к себе, а тот прыг на диван, глаза круглые, как два блюдца, и фыркает, презрительно косясь, головой крутит. Марта бесшумно, как только она умеет делать, приземлилась рядом с котом и своим черным клювом не сильно так-тюк его в лоб, как бы говоря: «Ну что, скучно тебе, делать нечего, может, тебе устроить веселую жизнь, чтобы ты понял, как тебе раньше было хорошо». Кот сразу лег на живот и замурлыкал, приятно стало, видимо, что Марта на него внимание обратила.