Книга Записки на разбитой коленке, страница 26 – Алэн Акоб

Мои невесёлые мысли прерывает голос директора:

— Оба ко мне, сейчас же!

Через некоторое время, Серёгу прямо из кабинета директора увозит скорая помощь. Я сижу в соседней комнате и жду, когда за мной приедет отец.

Кроме любви к мореходству, Rock музыки, трепаться и фантазировать на тему любви, Никитин считает меня своим лучшим другом, что не мешает ему изредка делать попытки показать своё превосходство в физической силе надо мной, так как он выше меня на пол головы. Нарываясь всякий раз на отчаянный отпор его притязаний на пацанскую честь с моей стороны, он на какое-то время успокаивается, но потом всё начинается сначала, так как гипертрофированное самомнение всякий раз берёт вверх. Несмотря на столь патетический характер, я тоже считаю его своим другом.

Я сидел на последней парте и глазами раздевал Лиду, которая у доски выводила формулу корней квадратного уравнения, ничего не подозревая о моих мыслях, как мне казалось тогда, лишь изредка бросала косые взгляды на меня. Наверное она была не такая как все остальные девчонки в классе. Кроме того, что училась на твёрдую четвёртку, была стройной, со строгим выражением лица, которое дополнял странный взгляд внимательных карих глаз исподлобья. Всякий раз когда она смотрела на меня — я как инопланетянин чувствовал какое то неизвестное послание ко мне с её стороны, которое она хочет мне передать, но не решается выразить его словами и это настораживало меня. Всякий раз, когда Лида шла по школьному коридору, подрагивая бёдрами, она словно магнитом притягивала к себе похотливые взгляды большинства мужского населения школы.

Сегодня на ней была серая кофточка, одна из тех, что искрится в темноте, когда её снимаешь, под крупной вязью явно просвечивались два вполне сформировавшихся бугорка. Что было у неё ниже, под чёрной, строго сшитой юбкой, доходившей до колен, я себе смутно представлял. Моё воображение останавливалось на цвете трусов, предположительно розового или иссиня-белого цвета.

Иногда, проснувшись по утрам, я, мечтая, представлял себе, как возьму её за талию, притяну к себе, и она прилипнет ко мне. Я готов был войти в неё, сгореть в ней как огонь в доменной печи, когда из него выливается, дымясь, тяжёлый металл. Но всякий раз, увидев её утром, на меня нападала неслыханная робость, кроме краткого привет, как дела, — ничего большее не выходило из меня.

Вот и сейчас, как обычно, моя фантазия замыкается на цвете трусов и дальше этого не идёт. Как-то раз во сне я спал с Лидой, она тепло прижималась ко мне, а я смотрел на её закрытые глаза и спокойное лицо, чём-то похожее на Мадонну. А потом под утро она незаметно ушла, забрав с собою мои трусы. И странная вещь в то утро я проснулся без трусов, хотя хорошо помнил, что когда ложился, они были на мне.

Очнулся я от дурмана тёплых грёз, оттого, что кто-то дышал мне прямо в ухо мятной жвачкой. Под видом, что списывает у меня с тетрадки, Рузанна как-то неуклюже приблизилась ко мне, отчего слегка задралась её юбка, уткнувшись тёплой коленкой мне в ногу, она следила, за тем, что я пишу. Я посмотрел вниз. На внутренней части левого колена красовалась маленькая родинка. Заметив мой взгляд, она сомкнула бёдра и одёрнула юбку.

— Отклейся, — прошептал я ей, слегка толкнув её локтем.